Книга Лунь, страница 46 – Марьяна Куприянова

«Я ведь не просила его об этом! – у нее вспыхнули щеки. – Он хочет, чтобы я пила теплое молоко!»

Это ненавязчивое проявление заботы позволило ощутить некую уверенность, и она постепенно подключилась к разговору. Полина даже не обратила внимания, когда Илья подал кружку с теплым молоком прямо в руки Лене, продолжительно посмотрел ей в глаза, как бы спрашивая, верно ли он поступил, и то, как смутилась Лена от этого взгляда.

— Достаточно теплое? – спросил он, наблюдая сверху, как девушка делает первый глоток.

— Да, спасибо, достаточно, – она отвела глаза.

Ей показалось, что в этом вопросе прозвучал какой-то подтекст, и молоко было лишь предлогом. Но наивная Полина не могла и заподозрить ничего в этом роде. О тайне знали лишь двое.

— Я видела твою статью в журнале, – сказала Поля. – Поздравляю. Это выглядит очень свежо и остроумно.

— Ты так считаешь? – оживился Илья Алексеевич.

— Действительно!

Бурное обсуждение статьи медленно перетекло в разговор о журналистике, а затем, по смежности, к литературе, и тут уже могла подключаться Лена. К любой теме она могла вспомнить интересную цитату и не стеснялась высказывать их, чем приятно удивляла Илью Алексеевича.

— Как-то раз Ги де Мопассан сказал, что писатель может делать лишь одну вещь – честно наблюдать правду жизни и талантливо изображать ее. Так в чем же здесь соль? – спрашивала она.

— И в чем же? – жадно спрашивала Полина.

— В том, куда с такими взглядами отнести фантастическую литературу, мистику, ужасы? Там ведь акцент не на правде жизни, не на прозе будней и даже не на остром и социальном событии современности, а совсем на другом. Удивительно, что уже в девятнадцатом веке скажут: настоящая литература – это такая литература, которая говорит о вечном, а не о сиюминутном. А к фантастике, мистике, ужасам никогда не относились как к серьезной литературе.

— Да, но, мне кажется, под правдой жизни Мопассан имел в виду нечто иное… – вмешивался Илья Алексеевич.

— Хорошо, хорошо, но о каком таком «вечном» говорит нам великая модернистская, постмодернистская и абсурдистская литература, чье появление вызвано вполне известными событиями двадцатого века?.. Это ли – не литература? – спорила Лена, позабыв о всем прочем. – Весь XX век – это вообще бриллиантовое столетие мировой литературы и культуры. Я обожаю XX век за антиутопии, развитие научной фантастики, появление модернизма и постмодернизма. Это был век гениев, второго такого уже не будет. Век гениев-прозаиков, которых по достоинству оценят, быть может, через пару столетий. Какие великие фамилии: Джойс, Кафка, Оруэлл, Хаксли, Замятин, Кальвино, Ионеско, Беккет, Брехт, Фаулз, Сартр, Пруст, Стругацкие, Азимов, Беляев, Ефремов, Бредбэри, Лем…

— Ну и кто же прав? Кто? – азартно спрашивал Вилин, с прищуром глядя на Лунь.

— А в том-то и дело, что этого нам никто не скажет. Каждый прав в своей эпохе, на определенном срезе, а единой для всех правды нет, ни в чем нет ее, и никогда не будет.

Лена была довольна – она почти перестала стесняться, у нее получалось реализовывать свои знания и наконец-то владеть своими мыслями и фразами, высказываясь полноценно. И это производило однозначное впечатление.

— Я однажды прочел одну интересную причту, – сказал Илья Алексеевич и обхватил кружку с остывшим чаем своими длинными красивыми пальцами. – Это было давно, так что я не помню подробностей, не обессудьте. Познакомились однажды два человека. Узнав друг друга получше, поняли, что их что-то связывает. Но не могли встретиться и поговорить вдвоем, – мужчина украдкой глянул на Лену, но и этого коротенького взгляда ей хватило. – Затем они все же договорились встретиться так, чтобы никто не знал об этом. Это было очень важно. Но один из них не явился на встречу. Второй воспринял это как знак неуважения и пренебрежения, и больше никогда не разговаривал с первым. Но если бы он соизволил узнать, что произошло, он бы понял, что причиной всему была нелепая случайность, и его товарищ, теперь уже бывший, ни в чем не виновен.