Книга Горбовский, страница 17 – Марьяна Куприянова

— Ну-ну, девочка моя, не вдавайся в самобичевание. Жизнь жестока, а политику отношений нужно поддерживать всегда. Если бы ты высказала ему в лицо, что ты о нем думаешь, что бы ты изменила? Его характер? Или, может быть, мать этой девочки вернулась бы к жизни вследствие твоей смелости? Ты ничего не в силах изменить, как бы высоконравственна ни была. Мораль – это еще не всё. Должна быть стратегия. И то, что ты промолчала, вовсе не делает тебя малодушной. Ты поступила грамотно. Представь, что бы было, если бы ты не сдержалась и поведала ему все, что ты о нем думаешь? Как бы ты себя сейчас чувствовала? Гораздо лучше, как считаешь?

— Но все же мне… тяжело, когда я об этом вспоминаю.

— Иначе и быть не может. Это жизнь.

— Убедительно, – сказала Спицына и помолчала. – Сердце болит.

— Что же конкретно заставляет его болеть?

— Не знаю… – Марина задумалась. – Не знаю. Трудно разобраться.

— Только лишь то, что ты безмолвно позволила этому произойти? Или что-то еще?

— Что-то еще.

Несколько секунд они молчали, обе пытаясь докопаться до сути.

— Тебя волнует то, почему он такой? – предположила тетя.

Марина задумалась и…

— Нет! – ответила она резко, уже понимая, что врет.

— Зачем обманывать тетю? Словно я не пойму тебя, осуждать начну.

— Просто я задумалась и испугалась, что это и правда может быть так. Но пока что я сама не понимаю, что меня так тревожит. Надеюсь, не то, что ты сказала.

— В этом нет ничего постыдного. Каждый человек рано или поздно задается вопросом, в чем корень зла…

— Мне не стыдно, мне противно, – прервала Марина, – это разные вещи. Я снова и снова вспоминаю о нем, несмотря на то, что мне это омерзительно. Я хотела бы прекратить думать о нем и обо всей этой ситуации, а не могу. Словно болючая заноза засела под кожей… Меня просто тошнит от этого.

— Вот что: тебе надо отвлечься. Найди что-нибудь, что сумеет заглушить эти ощущения.

— Надеюсь, это само пройдет. Мне надо быть более терпеливой.

— Мари, ты такая впечатлительная! Как бы чего не вышло…

— Что ты имеешь в виду? – прищурилась Марина.

— Да нет, ничего, не забивай голову. Это не имеет значения, к тому же я не хочу сглазить.

— Ладно, я уже подхожу к дому.

— Хорошо, родная, позвони, когда сочтешь нужным.

— Позвоню, – пообещала Марина, замедляя шаг.

— Люблю тебя, девочка моя. Миритесь с Лёней – это самое главное.

— Знаю. И я тебя.

Марина сбросила и спрятала сотовый в карман. В нерешительности постояла у входа во внутренний дворик, переминаясь с ноги на ногу и периодически сжимая кулаки. Затем шагнула внутрь и направилась к детской площадке. Там, под цветущим розовым деревцем японской вишни, стояли новенькие ярко-зеленая качели. Марина села на них, подхватила ноги и стала легонько качаться, глядя перед собой и силясь очистить голову от ненужных мыслей. Ветерок приносил дурманящий запах сирени.

Через полчаса из подъезда вышел отец. Должно быть, он увидел дочь с балкона, пока курил, и теперь спустился (так и планировала Марина). Он медленным шагом подошел к девушке и встал напротив. Во всей его фигуре, рослой и крепкой, сейчас ощущалась приглушенная вина и скрытая неуверенность. Он прокашлялся, намекая на свое появление. Но Марина не подняла глаз. Она глубоко ушла в себя, и внутри нее сейчас происходили глобальные по масштабам процессы, в ней развертывались и угасали целые морально-философские вселенные, сияющие мириадами звезд и планет. Марина не видела ничего перед собой, поглощенная созерцанием этого действа, пока отец не вытащил ее из бессознательного космоса: