Книга Горбовский, страница 37 – Марьяна Куприянова

— Да что вы такое говорите, Лев Семенович! Ведь вы сами ходили по аудитории, наблюдая за ними.

— Списать было невозможно!

Все заговорили вразнобой. Кое-кто даже привстал от возмущения.

— Ну, это уж выходки. Помешался он, что ли?

— Лев Семенович, я требую, чтобы вы немедленно сели на свое место, отдали тест нам и спокойно дождались завершения работы других студентов, – сказал Борис Иванович.

— А я требую, чтобы она, – Горбовский показал пальцем, – ответила мне устно!

— Это не по протоколу!

— Не по правилам, Горбовский!

— А остальные студенты – как же?

Горбовский был ошарашен. Он не верил своим глазам. Как она могла ответить на все вопросы, составленные им? Как она смогла решить все задания верно? Откуда у нее такой запас знаний? Естественно, это невозможно. Следовательно, она списывала. Списывала, значит, обманывала. Вторично. Он понимал, что эту девушку могут утвердить на практику, и чтобы предотвратить эту ошибку, готов был нарушать все принятые порядки.

— Мне плевать на протокол, правила и других студентов, – процедил Горбовский.

Его ужасало, что может вот-вот случиться то, против чего он так яростно выступал все это время. И у него даже нет оснований не допустить ее, он и так уже пересекает последнюю черту субъективности. Председатель комиссии не должен так себя вести.

— Так нельзя, Лев Семенович. Вы забываетесь…

— Я проверю работы остальных! Проверю! В тесте этой девушки нет ни одной ошибки, и Я говорю вам – это невозможно честным путем. Но если вы настаиваете на обратном, тогда принимайте мои условия: три ошибки в тесте остальных – это недопуск.

Ошеломленная столь необъяснимой и острой реакцией Горбовского на происходящее, комиссия молчала. Ученые растерялись, не зная, что предпринять, чтобы побороть ярость этого урагана.

Горбовский выхватил лист Матвея, пробежал глазами, нервно рассмеялся.

— Первые же три ответа неверны. Есть ли смысл проверять дальше? – сказав это, он разорвал лист надвое и бросил на пол. – Вы свободны.

Бессонов поднялся и вышел, не сказав ни слова. Никто так и не узнал, сколько надежд он возлагал на это предприятие, и как сильно он расстроился, когда оно не удалось. Та же самая участь постигла и двух оставшихся парней – конопатого и породистого. Они тоже ушли молча, понимая, что воевать с Горбовским – себе дороже. Но, в отличие от Матвея, эти двое не расстроились неудаче, а наоборот, обрадовались тому, что этот ужас, наконец, кончился.

Глядя на все это бесчинство и ожидая исхода, Марина прониклась еще большим презрением к Горбовскому, чем ранее. «Он ненавидит людей и не дает им шанса. Сам как машина, и требует того же от остальных. Вредный самовлюбленный мерзавец. И кажется, его бесит один мой вид». И в этом приступе страха, омерзения и ненависти ей в голову пришла безумная идея.

В аудитории остались только члены комиссии (председатель стоял особняком) и дрожащая нутром Марина.

— Проверка остальных студентов лишь яснее доказывает мою правоту, – сказал Горбовский. – Итак, устный опрос решит все. Я знаю, что это не по протоколу, но я не верю ей. Пропускать в лабораторию ненадежного человека я не собираюсь. Устная беседа отбросит все мои сомнения.

Комиссия стала совещаться. Заранее все склонялись к тому, чтобы согласиться с Горбовским и дать ему ошибиться – это был однозначный способ угомонить его. Марина была абсолютно уверена, что ответит на все устные вопросы – гнев Горбовского пугал ее, но одновременно придавал сил.