Книга В договор не входит, страница 115 – Лина Ласс

Я пробовала отвлекаться на прогулки, музеи, пыталась новыми впечатлениями избавиться от волнения в груди. Но стоило чуть забыться, как мысли возвращались.

Где он? Всё ли с ним хорошо? Нашёл ли он того, кто стоял за покушением?

Невозможность получить на эти вопросы ответы не давала мне спокойно спать, хорошо питаться и мешало в полной мере насладиться Парижем, как он того заслуживал. Я была в одном из самых красивых городов мира, но едва ли замечала дворцы, парки и маленькие мелочи, радующие глаз. Спасали только частые разговоры с братом. Мы созванивались почти каждый вечер, иногда по видеосвязи, и я часами могла слушать его рассказы о всём том новом, что он узнал за день.

Детей в санатории занимали от самого утра до вечера. На улице царило лето и про школу можно было забыть, но оздоровительные процедуры и развлечения проходили постоянно. Я никогда не видела Пашку таким одухотворённым. Он раскрылся как цветок от солнца, стоило только избавиться от давящих угрюмых стен интерната.

Я с грустью понимала, что в скором времени брату придётся вернуться обратно, но он будто совсем не думал о возвращении. Он жил моментом, наслаждался тем, что могла дать ему жизнь и, казалось, впитывал и принимал в себя то, что помогло бы ему сохранить тот же настрой и в будущем. Мне даже стало ревностно за то, что в его жизни появились новые друзья, о которых он с таким восторгом рассказывал.

— Тут есть Егор. Мама отказалась от него. Он всю жизнь прожил в детдоме, а я только четыре года, – Пашка понизил голос до шёпота, чтобы друг его не услышал. – У него ДЦП. Но он немного может ходить.

Брат замолчал, и я поняла, о чём он сейчас подумал. Мне понадобилась огромная воля, чтобы сдержать вздох. Конечно, Паша думал, о том, что никогда не сможет сделать то, что под силу его другу. Иногда мне казалось, что он научился мириться с этим. А иногда, видя его отчаянные слёзы и истерики, которые были не так уж редки в интернате, я не могла успокоить растревоженное сердце.

Моя вина, моя ошибка, стоившая брату возможности когда-нибудь вновь почувствовать себя полноценным.

— А знаешь что? – попыталась я отвлечь его. – Возможно, из Европы я привезу что-то большее, чем просто сувениры.

— А что?

— Это секрет, но он тебе точно понравится.

— Когда ты уже вернёшься? Я скучаю.

— Шестнадцать недель, штурман. Осталось всего шестнадцать недель.

Вслух я пока не стала озвучивать всё, что лелеяла в душе. За день до этого звонка я получила сообщение от Даниэля, одновременно волнующее и пугающее – со мной хотела встретиться шеф-редактор Vogue. Я даже поначалу приняла это за шутку, но Бонье вместо ответа прислал мне фотографии, которые сделал.

В первые секунды я не могла понять, кто на них – девушка была такой печальной, утончённой и невероятно красивой. И только приглядевшись, поняла, что смотрю на себя. В объективе фотографа я излучала пронзительную грусть и тайну, которыми, на мой взгляд, никогда не обладала.

В глазах защипало.

Так вот как Даниэль видел меня. Он подарил возможность взглянуть его глазами, дал почувствовать себя прекрасной, загадочной и притягательной. Такой, какой я никогда себя не ощущала.

И сейчас мне предстояло сделать шаг, возможно, поворотный в моей жизни.

Бонье распахнул передо мной дверь. Кабинет был просторным, но перегруженным деталями. Стены, обвешанные обложками журналов и фото знаменитостей, статуи современных скульпторов занимали большую его площадь, а венчал это всё массивный стол, за которым восседала женщина средних лет. Она была одета очень просто – белый верх, чёрный низ, и, если бы не массивная брошь, украшавшая блузку, можно было подумать, что к миру моды она не имеет никакого отношения.