Книга Его Мишень, страница 44 – Евсения Медведева

— У Игоря была страсть к экстриму: зимой он катался на лыжах, сноуборде, а летом то покорял вершины, то искал новые сложные реки для сплава. Я всегда таскалась за ним, поэтому и бросила работать с отцом, уйдя с головой в дизайн, позволяющий готовить проекты в любой точке мира. А в тот раз я не поехала… Вернее, он не пустил меня. Мы поскандалили, я даже собрала вещи и впервые за двенадцать лет супружеской жизни ушла жить к родителям. Не остановила. Не нашла аргументов, чтобы заставить его забыть об этом дурацком сплаве! Он уехал, оставив для меня лишь десять голосовых на автоответчике. И больше я его не видела…

— У меня была сестра, – его голос завибрировал в груди, отдаваясь резким гулом у моего уха. Я прижалась сильнее, не боясь испачкать его рубашку ручьем своих слёз с примесью туши. – Она покончила жизнь самоубийством после того, как её муж разбился на мотоцикле. Таня не выдержала, сломалась… И никого не было рядом. Даже меня… Я был в армии, когда она внезапно приехала повидаться, как я думал, но оказалось, что попрощаться. Таня была старшей, родители планировали остановиться на одном ребёнке, но сестра выпросила для себя братика, за что потом и поплатилась. Я помню, как она водила меня в садик, школу и на карате по вечерам. И даже когда она вышла замуж, ничего не поменялось, потому что я почти всё время проводил у них дома. Она была моей второй матерью, Мишель. Надёжной, спокойной и всепонимающей. Многие ссорятся с сёстрами в период подросткового становления, а я и вовсе к ним переехал. Поступил в академию и пришлось переехать в другой город, так сестра каждые выходные приезжала с продуктами, готовила и убирала в комнате общаги, пока не погиб её муж. Сестра изменилась, стала замкнутой, отгородилась от мира и просто по накатанной продолжала ходить на работу, не вызывая подозрение. И так пять лет… А потом я ушёл в армию, а она выбросилась из окна за три дня до моего дембеля. Я жалел её, думая, что она горюет, старался утешить и пообещать, что скоро всё образуется. Но так не бывает, Мишель. Само ничего не меняется, потому что человек должен захотеть попробовать жить. Он должен сделать первый больной вдох свежего воздуха, а не пряность прошедшего счастья. Больно? Да. Но иначе ничего не получится, потому что волшебник на вертолёте привозит только эскимо…

— Ты поэтому написал?

— После нее у меня осталась лишь фотография, которую она сделала на телефон за пять минут до того, как выбросилась. У нее были огромные безжизненное глаза, в которых не было блеска и желания жить.

— А для чего нужно жить?

— Чтобы не оказаться бессмысленной вспышкой во Вселенной. Мир должен запомнить тебя, потому что иначе все не имеет смысла.

— А тебе обязательно во всём искать смысл?

— Он есть во всем, Мишель. Просто иногда его приходится очень долго искать. Это не просто, но, как я уже сказал, ничего не даётся просто так.

— Синдром спасителя, – рассмеялась я, а Герман прижал меня к себе ещё крепче. Его колючий подбородок опустился на мою голову, и в такой странной позе мы кружились посреди тёмной комнаты, не смотря друг другу в глаза, не переходя черту, давая друг другу время для воспоминаний.

— Я хочу увидеть тебя…

— Рано, Мишель.

— Почему?

— Потому что завтра утром ты вновь включишь запись его голоса, и сегодняшнее волшебство ночи треснет под тяжестью твоего чувства вины, которое ты до сих пор лелеешь. Ты не сможешь смотреть мне в глаза, не сможешь слушать, потому что лишь темнота дает тебе спокойствие. Только так, Мишель… Сегодня ты пришла сама. Почему?