Книга Его Мишень, страница 53 – Евсения Медведева

— Чего ты хочешь?– сделала жадный глоток, подцепив последнюю льдинку языком, и задрожала от его такого откровенного выдоха с присвистом.

— Танец, Мишель. Подари мне танец, – он резко подался вперед, словно пытался лучше рассмотреть меня. Свет по ту сторону экрана погас, и лишь силуэт был еле различим в тусклых бликах огней из окна за его спиной.

— Очень интересно… Ты пьян?

— Как видишь, – он махнул перед камерой бутылкой воды, а голос его зазвучал по-особенному. Мягко, вкрадчиво, хрипло и так соблазнительно… Это ощущение было похоже на густую сладкую патоку, в которой я увязала с каждой минутой по самую маковку. – Подари мне свой танец.

— Нет!

— Да-да… Мишель, ты в полной безопасности, – кожа дивана скрипнула, а голос стих, как огарок свечи, будто он затаился перед представлением со мной в главной роли. – Ты в своей квартире, и тебе совершенно некого бояться, кроме себя самой. Боишься себя?

Сука! Бьёт слепо, наотмашь, а попадает точно в цель. Будто мысли мои считывает, да так точно, что становится жутко… Но от этого ещё более притягательно.

— Боишься… – вздохнул Герман и внезапно щёлкнул зажигалкой, озаряя мгновением своё лицо. Мне стало трудно дышать, закрыла глаза в попытке воссоздать его черты, но не получилось… Они рассыпалось на куски пазла, кровь бурлила, создавая шум в ушах. – Твое тело – сосуд души, Мишель. Он прекрасен, хрупок и так соблазнителен, что хочется скользить по его идеальным формам ладонью. Кожа нагревается, ты чувствуешь касания на выдохе, а на вдохе закрываешь глаза, представляя себя обнаженной. Полюби себя… И мне необходим этот танец.

— Для чего?

— Потому что ты должна и потому что ты можешь это сделать.

— Сомнительный аргумент…

— Зато правдивый.

— Нет, – я откинулась на спинку дивана, уйдя в полную темноту от его любопытного взгляда, отвернулась, как делал это он много раз и прикурила, чуть задержав огонь зажигалки немного ниже шеи, чтобы утолить жажду его любопытства. Кожа груди мгновенно вспыхнула, как он и говорил. На выдохе я ощутила тепло его ласки, а на вдохе быстрый бег мурашек, что пронзил внезапными коликами соски. Плед соскользнул ровно в тот момент, когда пламя зажигалки потухло.

— Видишь? Это совсем не страшно. Позволь мне увидеть тебя.

— Ты искуситель, Герман. Твои слова, дыхание, меняющийся тон и громкость голоса – словно гипноз. Шаришься в моих мыслях, навязываешь желания…

— Нет, – он рассмеялся и встал. По пустому кабинету эхо его тяжелых шагов слышалось раскатом грома. Глухо, далеко, но волнующе. – У тебя всегда есть возможность отказаться и пресечь наше общение. И я приму это… Достаточно лишь одного слова.

Герман вновь вернулся под камеру, поставил на стол чашку кофе. Следила за каждым его движением, как завороженная, но ничего не могла с собой сделать. И на мгновение поймала себя на мысли, назови он мне время и место, я бы уже надевала трусишки и ехала. Это были не низменные чувства похоти и желание секса, это было что-то другое. Будто мне позволили прикоснуться к чему-то волшебному, запретному.

— Ты не меня боишься, Мишель.

— А кого? – спросила, хотя знала ответ. Я только подумала, что он несёт в себе запрет, как его встречный вопрос разбил это слово…

— Ты боишься себя, – Герман снова нагнулся за чашкой, чуть задержался, внимательно всматриваясь в экран, пытаясь увидеть меня, но я просто слилась со спинкой дивана, не желая покидать уютную темноту. – Боишься, что понравится, что захочешь смеяться, не оборачиваясь на окружающих. Страшно, что понравится жить по-настоящему. Ты трусиха, Мишель. Но трусость – не порок, а вот самоубийство – страшный грех… Ты убиваешь себя, забиваешь голову ненужными вопросами, хотя всё, что от тебя требуется – полюбить себя.