Книга Играя с ветром, страница 174 – Евсения Медведева

Хотелось орать от злости. Хотелось разбивать стены, уродуя зелень краски своей кровью. Хотелось рыдать и биться от страха в истерике. Но нельзя… Не привык. Когда с самого детства учишься держать все эмоции внутри, потом как-то трудно получается их показывать.

Ты превращаешься в сухарь, прикрывающийся напускным весельем и лживой лёгкостью. И жить вроде как проще становится. Ограждаешь от себя всё, что может принести боль ещё раз. Запрещаешь влюбляться, закрываешь от посторонних сердце, а ключ выбрасываешь. Наивно полагая, что его уже никто не найдет.

А Ника нашла… Да что там… Она без ключа разнесла мой амбар в щепки, утопив в любви, нежности и женском тепле. Когда любишь, всё иначе. Ты больше не трахаешься, а занимаешься любовью, где целью становится не оргазм, а химия, что сжирает изнутри дотла. Это не тупые фрикции, не механика, а танец душ, нашедших друг в друге отражение.

Люблю.

Это слово звучит твердо, уверенно и неоспоримо. Сомнения пеплом рассыпаются и по ветру развеиваются.

Мой Ветер.

Ветер перемен…

И иначе уже просто быть не может.

Я от страха сжимался, когда кто-то из друзей заводил разговор о детях. Меня прям изнутри колотить начинало, а перед глазами проносилось всё моё детство. Не смогу. Не моё. Не дано.

Очевидно, кому-то свыше лучше знать, что ты сможешь, а что нет. И если мне сейчас и страшно, то только за Веронику, а не из-за того, что стану отцом. Нет страха, нет…

И кроме счастья я ничего не ощущаю. Такого по-детски восторженного, настоящего и бурлящего. В детстве всё круче, от мороженого до голубого неба, только потому, что дети умеют радоваться, умеют быть счастливыми. Это взрослые капустой надевают на себя броню из проблем и комплексов. А они другие…

И моя дочь будет счастливой.

Дочь?

Блядь… Доний, у тебя что, дочь будет?

Почему будет???

Есть! Она есть! Я есть. И Вероника тоже есть. И семья теперь у меня есть. А вот ублюдков, что решили жизнь мою разрушить, считай, уже нет.

— Есть! – вдруг вслух сказал я и вскочил. Прижался к двери, упёрся лбом и жалостно заскрёбся ногтями, не замечая удивленных взглядов друзей, осуждения пробегающих мимо врачей.

— Я же сказала мышками сидеть, – дверь внезапно распахнулась, а на пороге застыла Лисицына, упёршаяся руками в бока. Она с лёгкой улыбкой осмотрела друзей за моей спиной и отошла в сторону. – Заходи. – Она резко взметнула руку, когда четверо здоровенных мужиков подорвались следом. – Один!

— Ника… – я не вошёл, а вбежал. Толкнул внутреннюю дверь палаты, а когда увидел мою девочку на больничной кровати, выдохнул.

Она улыбалась.

Улыбалась! И пусть всклокоченная, пусть испуганная и в этой ужасной мертвецки-бледной голубой сорочке, но живая. И улыбается моя девочка. Улыбается…

— Лё-ёва-а, – заикаясь, прошептала она и в голос зарыдала, протягивая ко мне свои руки.

— Всё хорошо? – скинул пиджак прямо на пол и рухнул на кровать, обнимая мою девочку. Зафиксировал её руку, в вену которой был вставлен катетер, осмотрел стойку с капельницей и зарычал. – Я спросил, кажется!

— Лёва, это Анечка, – Ника вытирала слёзы о мою рубашку и выгибала голову, чтобы дотянуться до кожи. Чуть наклонился и закрыл глаза, ощущая её поцелуи на шее. – Она мой врач.

— Врач Аня, я спросил, всё хорошо? С… нашей девочкой всё хорошо? – эти слова наждачкой прошлись по горлу. С усилием произнёс вслух то, что согревало изнутри только меня.