Книга Сдавайся, это любовь…, страница 94 – Евсения Медведева

Друг не успел ответить, потому что входная дверь скрипнула, и громкий топот вперемешку с хриплым гоготом друзей нарушил мою уютную, но удушающую тишину.

— Чибисов! – Гера обнял меня, а потом водрузил тяжелую гирлянду из разноцветной чурчхелы на шею с таким видом, будто олимпийскую медаль, не меньше. – Презент из Сочи. Закусывай, друг, а то язву схлопочешь.

— А мой дед всю жизнь язву водярой прижигал, – Лёха рассмеялся, приветствуя вновь прибывших Королёва, Керезя и Дония.

— Ну, всё правильно, умер-то он не от язвы, а от «белочки», да? Значит, рабочий метод. Русский парадокс, – Доний бросил на стол стопку коробок с пиццей. – Мы сначала её методично выжигаем, а потом лечим. Причем одним и тем же средством. Ну? Чем займёмся?

— Лечить будем. Лечить… – открыл шкаф и выставил рюмки на стол.

После первой дозы «лекарства» по периметру кучи вырезок из старых дел выстроились уже всей компанией.

— Так вот, – Лёха поднял принесенную папку с пола и снова сел в кресло. При этом лицо у него было такое, будто трактор по нему проехался с навозом. Он скривился, поспешно перевернул первую страницу с мелкой паспортной фотографией и с облегчением выдохнул. – Лисицына Анна. Именно она была второй, кто дал показания в пользу Баранова, якобы он в тот вечер, когда тебе «причудились» доллары и героин в том самом конверте, был дома.

— А чего это ты из лица куриную жопку сделал, Генеральчик? Знаешь её, что ли?

Лёха молчал, да так, что зубы скрипели. Сыпал искрами, будто хату мою пытался спалить ко всем чертям. Так-так-так… Кажется, уже тепло, движемся дальше.

— Я её знаю, – Мирон сел прямо на пол, открыл коробку с пиццей и стал уминать, будто не ел год. – Это подруга Люсьен, они с садика, кажется, вместе.

— Ну и зачем мне это? – сел рядом, раскладывая дела по хронологии. Может, так что-то сложится? – Говори, Генеральчик, я же вижу…

— А на следующий день после того, как ты, сопливой сержантик, запер Баранова в обезьяннике, а начальство его выпустило, Анну Лисицыну вызвали на допрос. Сам догадаешься, кто? Или подсказать?

— Ну…

— Де́ла в архиве нет, как и протокола допроса. Я сидел тогда на дежурстве и лично вносил её имя в журнал посещений, а на следующий день мне выдали новенький журнал, а старый в архив так и не сдали. Она проходила по делу смерти одной идиотки с пороком сердца, решившей рожать дома в ванной. История тёмная, к тому же дела и не возбудили. Баранов заставил всех дать показания. Он взял взятку, а девки его покрыли!

— Ты мне-то это зачем доказываешь? Думаешь, припиздел, что ли? Я своими глазами видел этого урода, и взгляд его хищный помню, будто вчера это было, когда он пачки зеленых с мокрого асфальта собирал! Но толку-то? Мне тогда не поверили, а сейчас и подавно.

— Он их чем-то запугал, понимаешь?

— Понимаю, Лёха, – я стиснул челюсть, наблюдая странное возбуждение друга, а в голове загудела отдаленным воспоминанием фамилия. Лисицына… – А не твоя ли это Лисёна?

— Отвали! – Генеральчик швырнул в меня пожелтевшей папкой, откуда первым снегом посыпались странички.

— Отвалил, – я вскинул руки в примирительном жесте, лишь бы не огрести. – Вот только какова вероятность, что Баранов сейчас не сидит у твоей Лисёны на кухне и не выбивает молчание? А? Люсьен уже свалила из города, даже бедолагу Сидорова не бросилась вызволять.