Книга Табу, страница 147 – Евсения Медведева

— Кархаров… Кархаров… – зашептал Паха, пытаясь вспомнить, а потом улыбнулся и затряс головой. – Да, это идея. Он знает то, о чем ты ещё даже не подумал.

— Что за перец?

— О-о-о… это легендарный перец. Ему торчат все.

— Как это?

— А вот так. Все должны. Буквально каждый. Он выручает, а долг берет только ответной услугой. Придётся и тебе голову на стол ему сложить…

— Да я не только голову отдам, Мара, – прошептал и опустил голову, чтобы не видеть их взглядов, чтобы не показывать слабость свою. – Её не было… Она ушла.

— Что? Зат… залюбил до смерти? – рассмеялся Мара.

— Кто ж от такого уходит? – Паха ободряюще похлопал меня по плечу.

— Квартира была пуста, – выдохнул и вновь отхлебнул из бутылки. Не чувствовал горечи, боли, да ничего не чувствовал, но знал, что стоит лишь протрезветь, как меня накроет. Утрата! Я вновь ощутил это. – Найди ее, Паха!

— Почему я?

— Потому что мой новый «папа» запретил даже дышать в её сторону!

— Правильно, а чего дышать-то, если за ней муж приехал? – Мара подсел рядом и вырвал бутылку из моих рук. – Если я все понял правильно, то времени у нас совсем мало. Она не нужна ему как жена, это лишь способ подобраться к Моисею, а теперь и вовсе. Бесполезна, потому что Виктор Викторович сдал бразды Олегу. А отсюда и возникает вопрос.

— Зачем она ему живой? – прохрипел я.

— Я найду её, – Бояра резко встал, машинально поправил джинсы. – А вы будьте любезны – позаботьтесь о том, чтобы не опоздать. Я больше не хочу никого хоронить…

****Кошка****

— Мдааа… не хоромы, – сбросила сумку на пол, вдруг осознав, что с каждым моим переездом «приданное» становится все скромнее.

С горечью вспомнила, что в спешке оставила в кладовке тёплый пуховик, под сомнительным предлогом подаренный Сашкой, в барабане стиральной машинки мокнут джинсы и пара относительно новых футболок, а на потемневшей бельевой веревке в такт скрипучему свисту вентиляции одиноко качается воспоминание прошлого – лиф из моей последней коллекции белья. Закрыла глаза, и обрывки воспоминаний стали кружить в голове подобно бабочкам: тонкий шёлк цвета осенней океанской волны, узорное кружево, ласкающее нежную кожу… сильные руки, играющие с тонкими жгутиками серебряных цепей,  оставляющие бордово-красные бороздки на разгоряченной мужскими ласками коже.

Внутри все дернулось: пульс сбился, дыхание стало грудным глубоким, а все тревожные мысли вылетели прочь из головы, уступая беспорядочным обрывкам воспоминаний горячих ночей.

Понимала, что как дура стою посреди незнакомой и совершенно чужой квартиры с закрытыми глазами и разорванным в лохмотья сердцем. Держалась лишь потому, что не могла себе позволить показать Ваське, что чувствую на самом деле. Самообладание? Нет, это гордость, на которой подобно хрупким ёлочным игрушкам были нанизаны боль, обида и бурлящая злость вперемешку с ревностью.

Когда брат с красными от гнева глазами выпалил, что Серёжа женат, земля ушла из-под ног. Меня как в прорубь окунули, лишив глотка отрезвляющего воздуха. Легкие сдулись, а мысли превратились в кашу. И без того корила себя за слабость, за крамольные мысли о счастье, доме и о возможности ощутить что-то большее, чем доселе неведанное физическое удовольствие. Лелеяла в душе огонёк, упорно пробивающийся сквозь пургу из недоверия и ледяную вьюгу, разбрасывающую остатки надежды. И стоило мне лишь согреть руки о горячие отблески света, как ушат ледяных слов и фактов снова вернул на землю.