Книга Табу, страница 17 – Евсения Медведева

— Мы здесь надолго, – прохрипел он и положил вилку, затем отпил кофе из моей чашки и откинулся на стуле. Сложил руки на груди, рассматривая меня. Он снова ответил на мой вопрос еще до того, как я набралась смелости озвучить его.

— Что? – пришлось тоже оторваться от сковородки. Пальцы сжали бумажную салфетку, превратившуюся в уродливый комок.

— Ничего.

— Зачем я тебе? Да еще с таким приданым?

— Сам не знаю.

— Вот это-то меня и пугает. Если ты не знаешь, то что делать мне? А, Сергуш? Где гарантия, что ты меня завтра не выкинешь на радость своим цепным собакам?

— Тогда следующим стану я, Кошка. А своя шкура мне дорога не меньше твоей.

— Страшно, Сергуш? Да? Голова гудит от вороха сомнений, да?

— Кош-ш-шка… – прошептал он, сладко растягивая шипящую. Его щеки порозовели, руки сжались в кулаки.

— Назови меня по имени! – вдруг взвизгнула я и встала со стула. – Назови!

— Может, и по фамилии тебя назвать? – рассмеялся он, закуривая.

— Тебе так противно, да?

Но Лазарь молчал, жадно шаря взглядом по моей груди, что оголилась в распахнувшемся халате. Он медленно кусал нижнюю губу, рассматривая кончик тлеющей сигареты, затем затушил ее в стеклянной пепельнице и встал.

— Тогда зачем ты меня притащил сюда? Зачем?

— Затем, что если я прав, и ты не виновата в том взрыве, от которого погибли мои друзья, то тебя подставили, Кошка, – он прошел мимо меня, довольно сильно оттолкнув от двери. – Но это – только, если ты не виновата!

— Ты будешь наказывать меня до конца жизни, да? Потому что я вижу, что отпускать ты меня не собираешься.

— Куда тебя отпускать-то? – рассмеялся он и вышел. – У тебя нет ни документов, ни друзей, никого, кто сможет помочь. А я помогу, но только, если ты не виновата.

— А если виновата? – прошептала я, уверенная в том, что он не услышит.

— Тогда я лично задушу тебя. – Его разъяренный шепот раздался у самого уха. Я вздрогнула, нет, не от страха, а от неожиданности. – Буду душить, медленно сжимая твою тонкую шею. Ты поплатишься за каждого! Особенно за Машку Куранову, чьи дочери остались без матери, а муж убит горем! Слышишь? Поэтому в твоих интересах, чтобы ты оказалась чиста.

— Да ты же мне не поверишь, даже если я тебе все расскажу! – заорала я, обернувшись к нему. Наши носы столкнулись. Я ощутила горечь табака и привычную терпкость его аромата. – Да я и сама ничего не знаю, иначе меня бы не держали в том амбаре несколько дней. Я постоянно повторяла одно и то же! Твердила, что ничего не знаю!

— Именно поэтому мне не нужны твои объяснения, – он стоял в паре сантиметров от меня, скользя пылающим взглядом. Я ощущала его гнев, ежилась от внезапного жара. Линия скул Серёжи стала еще резче, челюсть была плотно сомкнута, а ноздри раздувались, готовые извергнуть пламя. Хотелось прислониться к нему, но Лазарев резко отошел, словно прочёл мои мысли и, накинув полушубок прямо на голое тело, вышел из дома.

А я осталась стоять одна. Растрепанная и убитая. Что? Что он делает? Защищает от других, а сам уже готов казнить? Глаза резало то ли от сухости воздуха, то ли от накатывающих слез. Стоп! Не реветь! ОНИ не увидели слез, и Лазарь их тоже не дождется! Но стоило мне только закончить мысль, как дверь с шумом открылась, и взбешенный Сережа вбежал в холл, разбрасывая комья снега. Он сдернул с меня халат одним рывком и прижал к стене, деревянные рамки картин на которой больно врезались в спину.