Книга Птичка для пилота, страница 23 – Евсения Медведева

— Не плачь, – я встала на колени и начала успокаивать Лину, поглаживая её по руке.

— Он выбрал семью, деньги и наследство, причем сделал это так быстро, как кофе в кофейне, но тянул с предложением пять лет! Короче, наши ожидания – наши проблемы. Я больше никогда не полюблю, никогда!

— Поверь, предают не только возлюбленные, но и близкие, – горько вздохнула я, заглядывая ей в глаза. – Любой человек, которого ты подпускаешь к себе ближе, чем на метр, способен предать. Любой.

— Тогда, будь добра, отодвинься подальше, – прошептала Лина, чуть улыбнувшись.

— Вот так-то лучше, держи, – я наполнила её бокал. – Пей, это помогает заснуть, но не помогает справиться с болью. Тебе придётся самой.

Лина осушила бокал залпом и пересела на диван, я накрыла её пледом и села рядом.

— Кто он? – вдруг прошептала она.

— Кто?

— Тот, что не возлюбленный, – Лина положила голову мне на колени, переложила сонную Шаню рядом с собой. – Если не хочешь рассказывать, я пойму.

— Мы дружили с садика, как и наши родители, – еле выдавила из себя. Я много лет о них не вспоминала, просто заставила забыть, чтобы больше не чувствовать боли.

— Мы также были вместе в школе, проводили все лето у его бабушки в Ереване, и вся школа называла нас женихом и невестой. Потом мы расстались и не виделись лет семь, пока не столкнулись в аэропорту. Все было хорошо, он даже сделал мне предложение, но стоило нам рассказать об этом его родителям, все полетело к чертям. Родители все это врем надеялись, что сын наиграется, ведь это юношеская влюбленность. И неважно, что нам уже за тридцать.

— О… родители всегда хотят для нас всего самого хорошего, иногда игнорируя жестокость, с которой они ломают своим детям жизни.

— Сейчас я не способна прощать и искать в людях хорошее, сейчас мне хорошо с вами, – выдохнула Лина и закрыла глаза.

— Ты справишься.

— Потому что выхода нет?

— Да, придётся.

— Я подумаю об этом завтра, – слова её превращались в шёпот, а через мгновение она громко засопела.

Ей было больно даже во сне, потому что брови то хмурились, то отпускались в грустном выражении, а губы дрожали, словно её бил озноб. Это очень больно, я помню. Именно поэтому, смотря на неё, снова вспомнила то, что пыталась забыть почти пять лет, как страшный сон.

Люся Воробьева была моей лучшей подругой с самых яслей. Мы не пропустили ни одного дня Рождения друг дружки вплоть до двадцати шести лет, прошли вместе брекеты на зубах, первую менструацию, комплексы из-за вдруг выросших прыщиков вместо груди, фанатели по Роме Зверю, расталкивали вместе, естественно, чокнутых и не таких как мы фанаток, чтобы получить автограф, первая влюблённость, поцелуй. А когда Люся первая потеряла невинность, мы вообще сутки ничего не ели, лишь снова и снова обсуждая произошедшее. У нас было общим все: от вещей, до родителей, настолько близки мы были с моей любимой подруженькой Люсей Воробьевой.

Я вздрогнула, мозг словно сам стал сигнализировать об опасности повторного погружения в тот тёмный период моего прошлого. Я аккуратно убрала голову Лины на подушку, поправила съехавший плед и поплелась на второй этаж.

Быстрей бы закончился этот чертовски длинный день…