Книга Зов Водяного, страница 4 – Ольга ХЕ

Он мог бы сказать еще что-то — про сети, которые нельзя оставлять на ночь, про железо, что в воду бросают на «счастье», про то, как нельзя смеяться у воды громко — она ревнива. Но Он не сказал. Не торгуется тот, кто владеет глубиной.

Он сделал шаг назад — и растворился в воде без единого всплеска, как растворяется во сне нужное слово. Свеча, стоявшая на камне, дернулась, крошечная струйка пламени потянулась к темной глади, словно ее губы хотели поцеловать омут, — и исчезла, не оставив ни дыма, ни запаха. С последним светом ушла и последняя надежда старой женщины — не та, детская, а та, упрямая, на которую держатся дома и дороги.

Тишина снова сомкнулась над болотом. Но это была уже другая тишина — густая, как молоко в кувшине, оставленном на ночь у печи, и насыщенная обещанием, тяжелым, влажным и сладким, как первый поцелуй утопленницы в купальскую ночь. Где-то вдалеке коротко и глухо ударила выпь; болотные огни хороводом переметнулись ближе — то ли улыбаясь, то ли высматривая новые шаги; ива слегка понизила ветви, как будто у нее отняли тяжелую заколку. На плоском камне, где лежали дары, осталась одна вещь: тонкая рыбья чешуйка, похожая на слезу. Матрена взяла ее — холодная, скользкая — и спрятала в пазуху: не оберег — память.

Она долго не могла сдвинуться с места. Казалось, если сделать шаг — вода поднимется и встанет стеной, и тонкая нить мира порвется. А потом — пошла. Воздух вокруг стал легчайшим, как после грозы, однако грозы не было; просто что-то совершилось, и оно замкнулось.

В глубине, в дворце из сгнивших мачт, ребер перевернутых лодок и спутанных сетей, новый голос запел для своего Хозяина. Дворец был не дворцом, а тем, чем становятся забытые вещи под водой: коряги — креслами, якорные цепи — гирляндами, кувшинки — светильниками; потолком были днища целых, но уже никому не нужных суденышек, по которым ходила рыба, как по камню. Там, где сухой мир хранит в шкатулках драгоценности, Он хранил в раковинах тишину и песни: откроешь — и оттуда разольется чистый звук, и вода станет сладковатой на вкус. Рядом висели в темноте лица — не лица даже, а отблески голосов: розоватые, зеленоватые, синеватые, как вид из-под льда. Руки невидимых утопленных невесомо шевелили водорослями, как занавесками, чтобы звук не застревал.

Алена пела. Не «для» и не «о» — она была певшей водой. Ее голос, еще вчера звеневший над берегом, теперь заполнял межреберья затонувших кораблей, успокаивал сомов, заставлял щуку на миг забывать про зубы. Тот голос стал узором на темной глади, тонкой рябью по чешуе карасей, серебром в глазах угря. Он был песней благодарности и тоски, потому что вода любит обе. И вода вторила ему — невидимыми струнами, глубинным гулом и тихим, почти детским смехом под камнем, — зачарованная и навеки плененная своим же зеркалом.

В ту ночь в деревне где-то далеко звякнул пустой ведерный обруч — сам по себе, без руки, — и на всех окнах, несмотря на жар, выступил холодный пот. Никто не сказал «имя», но все поняли. Утром женщины будут сушить рушники на солнце, пчелы будут гудеть в липах, мужчины пойдут к воде — смотреть, как там, и бросать первый ломоть, — а Матрена повесит над дверью старую кость рыбы-луна, что давно служила ей от дурной тени. И будет учить девок не петь у воды слишком звонко — вода ревнива. И будет ждать — как болото ждет: не человека, не случая, а того времени, когда однажды что-то дрогнет и из глубины взойдет нечто иное — то ли милость, то ли новая беда.