Книга Разумовский, страница 10 – Кирилл Кутузов

Пацан взял листок в руки, шёпотом перечитал. Насупился, посмотрел куда-то сквозь листок.

— Нет, не слышу. Всё ясно. Всё как надо.

Видок читал где-то… Фраза такая странная… «стальной голос». Когда Видок её вычитал, не понял, что значит. В смысле — «стальной»? Теперь понял. Человек говорит, а у тебя всё тело стынет, будто рука, которую сталь касается. Уж он, Видок, это прикосновение хорошо запомнил.

— Ну, раз как надо, значит, всё правильно. Молодец, Серёж.

— А вы возьмите! Я ж всё равно наизусть помню!

— Да я тоже запомнил, не забуду. Ты себе оставь, на память.

— Ага! — пацан сразу просветлел, обрадовался. А вот Видоку сделалось паршиво. Но потом он посмотрел вслед мальчонке — тот вроде деловито шёл к приюту, но обернулся, помахал, сказал:

— Дядя Видок, я скоро ещё напишу!

И вроде отпустило.

И в тот же день был случай, после которого Видоку совсем полегчало.

Ему злоба была обычно в тягость, но порой, когда кровь кипела, ему начинало думаться, что, если человек совсем плохой, его можно и стукнуть. Дед когда-то долго Видоку втолковывал, что злоба — это кандалы и прутья, которые человеческую душу держат, и человек, мол, в клетке этой злобы обретается. А вот птице злиться не на что: станешь ей и, юрк, между прутьев проскользнёшь — и будешь свободный. Видок идею-то понимал, но не до конца. Александр Сергеич тот же… Вот стрелялся же. Злился, значит, а какой человек был! Потом, правда, сам себе Видок отвечал, так и время другое было, а сейчас мир злее стал, и злобы в нём и без тебя хватает. В общем, стыдился Видок, когда ругался на кого или насмешничал.

Тем более обидно стало, когда совесть начала заедать Видока из-за кастелянши: вот взрослый вроде мужик, а надо было представление устроить. Старушку, пускай и вредную, окрестил парашей, чтобы ребята смеялись над ней потом. А она, между прочим, из-за тебя, дурака, на них сорвалась, потому что тебе больно хотелось как Дед стать. Думать про это было противно, колюче. А ещё противнее было то, что духу подойти к тёте Пане и повиниться у Видока тоже не было. Если б знать, что она зла держать не будет, — то он бы хоть сейчас пошёл. Про карандаши ничего не сказал бы, конечно. Тогда бы на Серёжку стучать пришлось, а стучать нельзя… А вот за парашу прощения бы попросил. Но… Нет, боязно.

И вот, когда он уже домой собирался, кастелянша его окрикнула:

— Эй, дворник… Как по имени тебя, не помню.

— Видок я, тётя Паня.

— Да я знаю, что Видок. Звать тебя как?

— Антоха.

— На, Антоха, у меня у мужа, скатак, година сегодня, помянешь дома.

Година у мужа… Так она вдова, оказывается. Ещё хуже Видоку сделалось. Просто хуже некуда. Ну… Он и решил — с разбегу в прорубь.

Минут десять винился перед тётей Паней за парашу. Вцепился в ватрушку, как юродивый в копеечку. Тряс ей, успел испугаться, что тётя Паня его совсем за дурака примет. А он не дурак, он человек живой, в котором пробудилась душа, которая, как подсолнух, на русской земле растёт и к солнцу тянется. А солнце — это доброта и прощение, круглое и жёлтое, как эта ватрушка…

— Спасибо, тётя Паня. Извините ещё раз, меня, дурака.

— Да ничего, ступай. Мужа только помяни, его тоже Антохой звали. А если ватрушка понравится — скажи, я ещё из дома принесу. Мы с сыном чуть не каждую неделю печём.