Книга Разумовский, страница 24 – Кирилл Кутузов

А Муса Султанович рассмеялся только.

— Ну, собственно, как знал, что всё вскроется. Знаете, Анюта, я жизнь прожил, таская на себе гору. Думал, что скрываю страшные тайны и однажды с меня строго за это спросят. Скажут: «Муса, ты всё знал и ничего не сказал». В мыслях вечно оправдывался, мол… Я же всегда так жил, чтобы никто от этих тайн не страдал, ни одному подонку не спустил греха. А меня всё равно что-то изнутри съедало. А потом однажды вот пошёл в гастроном, по дороге у ларька «Союзпечать» встал, вижу — во всех газетах знакомая рожа, и заголовки такие: «Садист в погонах», «Мясник из военной части». Сенсация! Для всех вас. А ведь это дело через меня проходило, полковник Кадилов — отбитая мразь, правда садист и мясник. Меня тогда подключали, потому что вокруг части несколько человек в разное время зарезали: только дёргали зря, никакой связи я не установил, этот мучил только подчинённых. Упивался властью, что ему всё позволено. Нам сверху спустили тогда: что хотите делайте, но чтобы шуму никакого не было, а Кадилова мы найдём, за что расстрелять. Нашли, расстреляли. А потом всё равно вскрылось. Всё всегда вскрывается. Я раньше книгу написать хотел, раскрыть карты, маски сорвать, а потом опомнился — а и без меня справляются, и неплохо. Вот и вы, Анюта, справились.

Нюра снова превратилась в счётчик Гейгера, то есть затряслась. Даже если ничего про Разумовского больше найти не удастся, это уже сюжет. Молодой гений вырос в приюте, который терроризировал маньяк!

— Я, Анюта, ту историю, про таллий… вспоминать просто ненавижу. Обычно серийник — человек больной, трагическая аномалия. Когда видишь маньяка, веры в людей не теряешь — он ведь нелюдь, человек, вывернутый наизнанку. Ну, по-моему… А тут история про жадность и мелочность.

Сначала очень долго рассказывал короткий, в принципе, сюжет про озлобленную и жадную ведьму-кастеляншу, про её отравленные яблоки, в смысле пирожки, про то, как она досидела до моратория на смертную казнь и сидит, кажется, до сих пор. А потом сходил в гостиную и притащил оттуда пачку листов.

— Вот, Анют. Глава из моей книги, как раз про тот случай. Можете не возвращать. Там имена, даты, всё как есть. Одна к вам просьба: когда будете цитировать — если вообще сочтёте нужным, — мою фамилию не упоминайте. Не хочу, чтобы ко мне раньше времени слетелась та часть вашей братии, что меня каждые пять лет по поводу этого дурака Рыбальченко тиранит. Раз в пять лет я терпеть готов, но больше — слуга покорный.

— Честное журналистское!

Прыснули оба, хотя Нюра говорила всерьёз и в своё «честное журналистское» верила.

— Имейте в виду: впутаете меня в это дело, я уйду в отказ! В жёсткое отрицалово! Буду твердить, что ничего на самом деле не произошло. А я это умею.

Уже в прихожей у Нюры как-то само собой вырвалось:

— Давайте я вам свой номер дам. Вдруг решите всё-таки написать книжку. Готова быть редактором, корректором и менеджером на общественных началах. Скомпонуем всё, пристроим в приличное издательство — не сенсаций ради, а… Я просто сама ужасно хочу вашу книжку всю прочитать. И я такая точно не одна.

Рассмеялся, даже чуток покраснел (или показалось?). Но дал записать номер в толстом телефонном справочнике.

Летучка в редакции «НИО. com» выходила триумфальная. Конечно, история про кастеляншу-отравительницу заслонила собой находки Адины, и она с трудом скрывала досаду, но потом, когда было решено делать большой интерактивный материал, под которым будут стоят подписи всех участников, Адина вроде оттаяла. Вроде бы худо должно было быть Валериану с его муторными интервью, взятыми у судей программистских конкурсов (они анализировали код Разумовского, толковали его на разные лады и вообще врали, как заправские гадалки), но он, кажется, просто радовался, что их корабль не потонет при первом же сражении и ему не придётся идти с ним на дно, как сделал тот же Кожевников, от которого с момента закрытия «НевРаба» не было ни ответа, ни привета.