Книга Резервная столица, страница 30 – Виктор Точинов

— Худшим для нас вариантом, Глеб Васильевич, станет расстрел.

— С чего бы нас расстреливать? Все-таки не восемнадцатый год на дворе, и не тридцать седьмой. Или вы опасаетесь, что случится народный бунт, как некогда в Париже в годы их революции? Думаете, взбунтовавшаяся чернь тоже начнет захватывать тюрьмы и самочинно казнить "врагов народа"?

— Нет, народного бунта я не опасаюсь. И не надеюсь на него. Гайки затянуты слишком туго, чтобы недовольные смогли собраться в достаточном числе и хотя бы минимально организоваться. Проблема в другом — Минск слишком близок к западной границе. Польская и французская кампании вермахта хорошо показали, принципы какой войны исповедуют германские генералы. Стоит ждать таранных ударов с выходом в глубокий тыл противника. Если немецкие танки неожиданно выйдут к Минску, начнется паника, ни о какой плановой эвакуации не будет речи. И что бы вы сделали с заключенными, Глеб Васильевич, когда Hannibal ad portas? Стали бы занимать ими место в последнем уходящем на восток эшелоне в ущерб, например, ценному оборудованию или важным для страны людям? Или, может быть, оставили бы их в камерах дожидаться прихода немцев?

— Не оставил бы… Но в вашей логической конструкции есть существенный изъян — она полностью умозрительная. Ганнибал покамест не у ворот, а немцы не в предместьях Минска. И далеко не факт, что они здесь окажутся.

— Поживем, увидим, — не стал спорить Водянский. — Я, пожалуй, вздремну с вашего позволения.

В ЦКБ в воскресные дни работали лишь до обеда, но все же вздремнуть Бодянскому не позволили. Не Мальцев, разумеется. Со стороны двери послышался металлический скрежещущий звук. Почти без паузы еще один. И третий, затем все стихло.

Мальцев очутился у двери, толкнул. Так и есть, заперли. На три оборота ключа.

— Без объявления войны… — произнес он растерянно.

Стукнул пару раз кулаком по листовому металлу, покрывавшему дверь изнутри, крикнул:

— Что случилось?

На ответ не особо надеялся, да он и сам догадывался, в чем дело. Война, и гайки начали закручивать. Можно было тешить себя надеждой, что именно сегодня прибыло в "шарашку" с инспекцией высокое и грозное начальство. Уедет — и все вернется на круги своя. Но Мальцев не верил в такие совпадения. Нет, дело в войне, будь она неладна.

Его стук и крик не остались без внимания. Дверь издала новый звук, иной природы, визгливо-скрипящий, а календарь на 1941 год, висящий на ней, натянулся, затем разорвался в нижней части. Порвала его дверца прорезанной в двери форточки, какую бывалые зэки называют "кормухой". Здешняя "кормуха" не использовалась на памяти Мальцева ни разу, и прикипевшие ее шарниры визжали на весь коридор.

Объяснять, в чем дело, находившийся за дверью вертухай не стал. Рявкнул:

— Встать! За лежание на койке до отбоя — сутки карцера! Бумагу с двери убрать немедленно!

"Кормуха" захлопнулась, выдав новую печальную трель и зажевав последние месяцы 1941 года.

Водянский тут же поднялся на ноги. В его возрасте и с его здоровьем карцер был категорически противопоказан.

Мальцев задумчиво смотрел на испорченный календарь. Можно выбрасывать, уцелела лишь та половина года, что близится к концу, а следующие шесть месяцев замяты и порваны. Символично…

Тщательно проработанный план ухода из ЦКБ тоже можно отправлять в утиль вслед за календарем. Был он пригоден для исполнения лишь в условиях того либерального режима, что только что приказал долго жить. Придется сочинять новый, но для начала предстоит понять расклады: какие строгости добавятся, какие прежние льготы канут.