Книга Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность, страница 47 – Ксения Маршал

Давлю рвущийся наружу стон и стискиваю зубы. Похер на боль, главное сейчас поймать Дашку. Только бы не взбрыкнула — в темноте на мокрой плитке и правда опасно.

Внезапная темнота дезориентирует. А Зарецкий, без лишних сомнений ворвавшийся в ванную, ввергает в неконтролируемый шок. Понимаю, что я перед ним мокрая и абсолютно голая. Вынужденно покинула душевую кабинку в поисках полотенца, а оказалась в очередной ловушке.

Понимаю, что в отсутствие освещения это попросту невозможно, но явственно ощущаю на себе внимательный и жадный мужской взгляд. Он проходится крупной дрожью по всему моему телу, от макушки до пяточек, вспарывает кожу острыми мурашками. Кажется, я визжу, на автомате чем-то швыряю в сторону опасности, а потом в пульсирующий паникой разум пробираются спокойные слова:

— Не двигайся, а то порежешься…

Я, кажется, и правда слышала звук бьющегося стекла. Стискиваю зубы и замираю на месте. Зарецкий еще что-то говорит, я огрызаюсь, и почти сразу же чувствую, как заледеневшей кожи, покрытой каплями воды, касается мягкое полотенце. Абсолютная тьма уже немного рассеялась из-за открытой в комнату двери, и я вижу, как мерцают загадочно почти черные глаза Евсея, пока его руки аккуратно и нежно проходятся по всему моему телу, собирая полотенцем влагу.

— Ш-ш-ш, вот так, умница. Сейчас вытрем тебя и отнесем в кроватку, — моего ушка касается успокаивающий шепот.

Снова начинаю дрожать. Только холод тут уже ни при чем. В сейчас заботливых руках Зарецкого чувствую себя уязвимой и в то же время настолько защищенной, что это раздирает меня на части. Сама не знаю, почему позволяю Евсею высушить мое тело, ведь ткань полотенца — слишком тонкая и ненадежная преграда между голой, горящей огнем кожей, и руками, а потом подхватить на руки и отнести на кровать.

В голове сумбур. Одна часть меня требует вырываться с боем и бежать как можно дальше, а вторая — тихо молит довериться мужчине. Дать шанс Зарецкому, чьего ребенка я ношу под сердцем. Нормальный отец ведь не станет обижать мать своего дитя? Но кто сказал, что Евсей нормальный? Уж кому-кому, а Зарецкому до этого состояния далеко…

И все же я поддаюсь. Ложусь послушной куклой на кровать, закутанная в полотенце, и замираю. Что дальше? Я без одежды, в квартире никого, кроме нас двоих, нет, и что на этот раз придет в голову миллиардеру, предугадать невозможно. Грудная клетка начинает ходить ходуном. В животе скручивается узел, и я, как застывшая в ужасе дичь, жду, что же предпримет охотник.

Его силуэт в тусклом свете, доносящемся из окна, кажется невероятно огромным, а я сама себя чувствую совсем крошечной рядом с мужчиной. Тишина давит на уши, и любой шорох в ней раздается взрывом. Я непроизвольно вздрагиваю на каждом. Сердце колотится, а Евсей, как назло, не спешит ничего говорить или успокаивать меня. Молча стаскивает с широченных плеч футболку, и я задыхаюсь от нахлынувших чувств. Страх, любопытство, предвкушение, азарт.

— Не надо, Евсей, — голос дрожит, выдавая меня с потрохами. Во рту сухо, а в животе мучительно горячо.

Зарецкий молча придвигается ближе. Я зажмуриваюсь, и чувствую, как широкая горловина скользит через голову. Распахиваю глаза. Евсей слишком близко. Сидя на краю кровати, нависает надо мной, зачем-то натягивая поверх полотенца собственную футболку. Мягкую и теплую, хранящую тепло его тела. Аромат дерзкого парфюма, смешанный с запахом самого мужчины, чувствуется слишком ярко, слишком отчетливо.