Книга Развод с миллиардером. Крепость из песка, страница 38 – Галина Колоскова

Адвокат Мирона пытается возразить, но судья останавливает его жестом.

— Ваша честь, я подхожу к главному. К моральной составляющей, важной для определения места жительства несовершеннолетних.

Голос Марии Львовны приобретает металлический оттенок.

— Господин Волков пытается представить себя столпом нравственности. Однако именно он, будучи в законном браке, завёл публичный роман с замужней женщиной.

Уголки сухих губ адвоката опускаются в скорбной усмешке.

— Именно он, узнав, что его супруга ждёт их шестого, общего ребёнка, планировал уйти из семьи. Он, а не кто-либо другой, вынес сор из избы, сделав частную жизнь достоянием жёлтой прессы. И теперь он хочет забрать детей? — она пожимает плечами. — Забрать у матери, которая, несмотря на немыслимые страдания, сохранила детям привычный мир, уют, чувство безопасности и тихую гавань?

Мария Львовна обращается к судье, говоря от имени всех преданных жён:

— Он предлагает им жизнь в эпицентре скандала. С женщиной, разрушившей их семью. Это, по его мнению — лучшая доля?

Я смотрю на Мирона. Он побледнел. Его надменная маска окончательно треснула. Он так и не понял, что я не Карина. Ожидал, что битва будет идти за деньги и квадратные метры. Не понимал, что я буду сражаться за каждую частичку души малышей.

— Я требую заслушать мнение детей, — твёрдо говорит Мария Львовна. — Они не предмет спора. Они — личности, чьё мнение, в соответствии с законом, должно быть учтено.

Судья, помедлив, соглашается. Детей по очереди приглашают в кабинет. Первой заходит пятнадцатилетняя Соня. Она смотрит на отца не по-детски сурово.

— Софья, с кем ты хочешь жить? — мягко спрашивает судья.

— С мамой, — её голос звенит в тишине зала. — Я не хочу жить с папой и той женщиной. Мне стыдно перед друзьями.

Мирон вздрагивает, будто его ударили.

Заходит двенадцатилетний Витя. Он весь сжался в комочек, испуганно косится на отца.

— Витя, не бойся, скажи правду, — шепчу я чуть слышно, и он кивает.

— Я хочу быть с мамой, — говорит, почти не разжимая губ. — Папа всегда на работе. И он теперь чужой.

Подходит очередь восьмилетних близняшек Ильи и Матвея. Они заходят вместе, держась за руки. Их наивные, чистые голоса звучат как приговор.

— Мы хотим к маме. Она читает нам на ночь книжки, а папа всегда забывает.

— От него теперь пахнет противными духами. Нам не нравится.

Я не могу сдержать слёз. Они текут по щекам беззвучно. Солёные и горькие. Это не слёзы слабости. Это боль от того, что их хрупкий мир пришлось принести сюда, в холодный зал, и бросить к ногам равнодушного закона. Я смотрю на Мирона. Он сидит, опустив голову, уперев взгляд в начищенные до зеркального блеска туфли. В его позе — поражение. Он проиграл даже без компромата и понимает это. Он потерял не только меня. Он потерял их. Цена нового счастья, которую он не просчитал.

Мария Львовна садится рядом и осторожно гладит меня по спине.

— Всё, Вика, — тихо говорит она. — Вы выиграли.

Но я не чувствую победы. Я чувствую опустошение и тихую, щемящую грусть по тому, что мы когда-то имели и что Мирон растоптал. Я сражалась не против него. Я сражалась за них. И это была битва, которую я не имела права проиграть.

Виктория

Выслушиваю решение суда затаив дыхание.

Слова судьи отдаются в голове глухим, металлическим эхом. Я стою на ступенях кирпичного здания, и слепящее осеннее солнце кажется мне насмешкой. В руках сжимаю папку с документами — тонкую стопку бумаги, официально делавшую меня свободной женщиной. Незамужней матерью с пятью детьми на руках! Вторая часть звучит громче и весомее.