Книга Гадалка для холостяка, страница 50 – Анна Белинская

Посылаю пацану красноречивый кивок, мол, — че?

— Можно помочь Виталику? — отвечает.

Какому Виталику, блин?

— Кому? — хмурю вопросительно лоб.

— Мне, — за спиной отвечает страдалец, про которого я успел благополучно забыть.

Бросаю взгляд на часы и откидываюсь на спинку стула. Киваю Авдейкину в сторону доски, потому что решать всю пару одну единственную задачу — оскорбляет меня как преподавателя.

После звонка с пары краем глаза улавливаю, как двое с первой парты покидают аудиторию вместе. Провожаю их спины, особо задерживаясь на спине в черной объёмной толстовке.

Собираю со стола ключи и телефон.

На экране висит неотвеченное сообщение. Почесав затылок, улыбаюсь и открываю месседж:

Аферистка: только не стирайте)

Выгибаю бровь. Даже так?

Я: нравятся мои энергетические потоки?)

Усмехнувшись, отправляю трубку в карман, выхожу и закрываю аудиторию на ключ. Я бы с радостью пообщался с флиртующей со мной Белладонной, но на кафедре меня ждут огромный букет и, как минимум, с десяток женщин.

Набрасываю пальто и лавирую между лужами, торопясь в крыло Института экономики.

Взбегаю на третий этаж, стряхивая мелкие капли дождя с благородного твида, который я надеваю очень редко. Мое повседневное серое кашемировое пальто сейчас сражается за жизнь в химчистке, но не уверен, что оно выживет. На днях я обнаружил в области кармана желтое засохшее пятно, словно в него кто-то нассал. Не знаю, что за чертовщина происходит, но каждый раз из дома прохвостки я ухожу обоссаным. И с этим я тоже планирую разобраться.

— Илья Иванович, мы вас заждались, — с распростертыми объятиями меня встречает секретарь кафедры Света. — Любовь Борисовна у себя, — понижает голос до шепота и косится на прикрытую дверь заведующей кафедрой, у которой сегодня сорокалетний юбилей, по случаю которого я надел рубашку и брюки.

Так сложилось, что я — единственный на кафедре мужик, поэтому вручать букет и конверт по-джентельменски выпала честь мне. Как и все предшествующие годы.

Светлана впаривает мне букет белых роз, который я сам же ни свет ни заря сюда закинул, и приглашает в преподавательскую, где во всю кипит бурная деятельность.

— Илья Иванович, доброе утро! — сияют женщины, когда я вхожу. Нарядные, суетливые, разного возраста они уже успели самостоятельно соединить столы и накрыть их легкой закуской.

— Доброе утро, дамы! — приветствую всех, посылая каждой по улыбке.

— Миронов Илья Иванович, здравствуйте, дорогой! — скрипит голос самой возрастной профессорши нашей кафедры.

— Жанна Агамовна, — подхожу к старой перечнице, — приветствую, — беру сухую ладонь и галантно прикладываюсь к тыльной стороне губами. — Выглядите потрясающе! — вру я. Потому что выглядит профессорша как старый чулок.

— Ох, ты плут, Миронов, — жеманничает женщина и на сморщенном лице багровеют алые пятна. — Засмущал, проказник, — отмахивается и хрипло хохочет.

— Что правда, то правда, — заигрываю.

— Идет! — в дверях появляется суетливая голова Светы.

В ту же секунду в преподавательскую грациозно вплывают точеные формы Любови Борисовны, при взгляде на которые у любого мужика увеличивается слюноотделение. И я в их числе.

По-другому на Любу смотреть нельзя. Сегодня нашей зав каф исполняется сорок, но выглядит эта женщина моложе некоторых студенток. Колесникова ровно тот образец, когда интеллект, красота и женская самодостаточность сошлись в одной точке. И если бы не мои установки, эта Люба уже давно бы скакала на моем агрегате и присылала личные фото мне перед сном.