Книга Гадалка для холостяка, страница 66 – Анна Белинская

Я точно в комнате с лабиринтами.

Стены сдавливают.

Запахи пугают.

И когда за мной закрывается входная тяжелая дверь, а легкие получают свой первый глоток уличного ночного воздуха, я прихожу в себя и тогда понимаю, что это полный ПИндец…

Оборачиваюсь и смотрю на тяжелую входную дверь.

Ожидание, что сейчас она распахнется и из нее повалит разыскивающая меня толпа во главе с нашим вышибалой Тарасом под два метра ростом, бодро отрезвляет.

Думать, как мне выбраться из темной задницы, нужно не здесь, Решетникова.

Но я не могу сдвинуться с места. Мои ноги ватные и не поддаются приказам. Хочу бежать, но они словно приросли к земле.

Кроме выламывающего ребра сердцебиения я не чувствую ничего.

Вздрагиваю, когда со стороны главного входа оглушающими залпами взрывается фейерверк.

У нас часто такое практикуют. Особенно те, кто гуляет в баре свой день рождения. Небольшая территория бара, перетекающая в парковку, удобна для подобного развлечения.

Принимаю сие действо за знак.

Пока подвыпивший народ будет, открыв рты, смотреть на рассыпающиеся по небу цветные огни, у меня будет шанс пересечь парковку, а дальше слиться с толпой у метро.

Рваными движениями набрасываю куртку прямо поверх униформы. Я не ощущаю, какая погода стоит на улице: холодно ли или тепло.

Закидываю рюкзак на плечо, оглядываюсь назад и, крадучись, огибаю кирпичное здание.

У входа действительно шумно и многолюдно.

Украдкой бросаю взгляд на компанию виновников зрелища и курильщиков, случайно попавших на яркое шоу. Спецназа и штурмовиков нет. Всё внимание присутствующих занято салютом, и до меня никому нет никакого дела.

Освещение у входа такое, чтобы не чувствовать себя в опасности. Поэтому я набрасываю капюшон куртки и сворачиваю к припаркованным машинам, чтобы затеряться среди них.

В голове разброд: от неверия до пустоты.

Маневрирую между крутыми машинами, глядя себе под ноги и оставляя позади яркую вывеску бара.

— Осторожнее!

Резко торможу.

Но не по своей воле.

Упираюсь носами рабочих балеток, которые не успела переобуть, в чистые ультрамодные мужские туфли.

Очень красивые.

Стильные.

Кожаные, наверное.

Никогда не носила обувь из натуральной кожи.

Экокожа — максимум, на что я могла претендовать в юности. Сейчас же дешевый дерматин и суперобувной клей — отличный тандем в условиях тотального безденежья.

Думать об обуви в тот момент, когда я, возможно, сделала человека инвалидом по слуху — безответственно. Но я не могу поднять головы и посмотреть на человека, которому принадлежит слишком знакомый мне голос.

— Вам плохо? — вздрагиваю, когда рука ложится в то место моего предплечья, где, уверена, зреет синяк. — Девушка? — пытается заглянуть под капюшон.

Наверное, так долго разглядывать его дорогущие туфли — моветон. И мне приходится поднять на него свое лицо.

— Вы? — резко одергивает руку как от прокаженной.

— Здравствуйте, Илья Иванович, — хлопаю глазами и сдергиваю с себя капюшон.

— Здравствуйте, кхм, Яна, — сбитый с толку неуверенно здоровается Миронов.

Почему он здесь, на стоянке?

А не в баре с вылизанной шатенкой или брюнеткой?

Справа фарами моргает машина и издает два негромких писка, обращая на себя внимание.

Это машина доцента. Я узнаю ее из многих, потому что его локомотив как нудист на городском пляже.