Книга Страшилище, страница 45 – Марьяна Брай

— Лекаря уже позвали? – спросила я, хотя уже знала ответ.

— Какой там лекарь, барышня, – покачал головой Степан. – До его два часа ходу, да и не поедет никто ночью. А батюшка… он же сам у нас за лекаря был. Вот мы к вам и…

Я поняла, что они хотят сказать. После того случая с Петиной рукой по деревне наверняка пошли разговоры. Я посмотрела на заплаканное лицо мальчика, на хмурого Степана, на встревоженную Марфу.

— Дайте мне десять минут собраться, – сказала я твёрдо. – Марфа, приготовь тёплый платок и собери бинтов там, мазь какую…

Телега подпрыгивала на ухабах, и приходилось держаться, чтобы не отбить себе зад. Торопились гонцы, наверное, знатно – даже соломки не бросили.

Степан то и дело понукал лошадь, а Петя, сидевший рядом со мной, беспокойно крутил на пальце край рубахи да смотрел вперёд, явно считая, что бегом было бы быстрее.

Дорога вилась вдоль неширокой речки, которая в вечернем свете казалась тёмной лентой, расшитой серебряными бликами. По обеим сторонам тракта тянулась берёзовая роща. Теперь я понимала, почему деревню назвали Берёзовкой.

Белые стволы в последних лучах заходящего солнца отливали розовым, словно были выточены из слоновой кости. Когда мы въехали в деревню, я невольно залюбовалась: добротные избы, многие пятистенки стояли ровными рядами. Резные наличники украшали окна. На завалинках, хоть и поздно было, кое-где сидели старики, глядя нам вслед.

— Вот и церковь, – Степан натянул вожжи. Я увидела небольшое кирпичное здание, побеленное так тщательно, что оно светилось в сумерках. Колокольня поднималась над крышей скромным шпилем, увенчанным простым крестом.

У церковных дверей толпились люди: женщины в тёмных платках, мужики в одинаковых серых рубахах, детвора жалась к материнским юбкам. Степан подал руку и помог спрыгнуть с телеги.

Люди расступались передо мной, кланялись, шептали приветствия и благодарности. Я замечала детали: чистая, хоть и залатанная одежда, опрятные передники на женщинах, и такие же платки. У некоторых под распахнутыми на груди рубахами, на шеях кресты не медные, а серебряные.

— Вера Николаевна, сюда, – позвал кто-то, и толпа раздвинулась еще больше. На земле у самых церковных ступеней лежал молодой священник. Его светлые, почти льняные волосы слиплись от крови.

Бледное лицо казалось восковым в угасающем свете дня. Кто-то заботливо подложил ему под голову тёмную одежину. Отец Василий оказался совсем не таким, каким я представляла себе деревенского батюшку. Никакой окладистой бороды, только легкая светлая поросль на щеках. Тонкие черты лица, длинные ресницы, которые сейчас из-за света свечей, опущенных бабами к его лицу, отбрасывали тени на бледные щеки.

В уголках губ застыла какая-то детская беспомощность. На вид ему было не больше тридцати.

— Крест на колокольне шатался, – зашептала в тишине пожилая женщина.

— Не наговаривай на крест, Семёновна. Батюшку сюда из пристроя вынесли. Кирпичами завалило… Сорвался. Высоко было, – строго пресёк её шёпот мужской голос.

— Дышит, – добавил кто-то из толпы. – Мы его не трогали, боялись навредить. Только вот…

Я осторожно коснулась лба священника. Кожа была горячей – нехороший знак. Рана над ухом выглядела глубокой, кровь уже начала подсыхать по краям, но то и дело сукровица начинала снова сочиться.