Книга 48 минут. Пепел, страница 55 – Виктория Побединская

— Если тебе нужна помощь, – говорю я, – что-то отнести или поднять, обращайся. Шон никогда не откажет.

— О, я не сомневаюсь, – качает она головой. – Он-то уж точно.

Я усаживаюсь поудобнее, сложив руки на груди, недовольно гляжу на нее.

— Каждый раз, когда говоришь о нем, у тебя даже голос меняется. Чего ты цепляешься?

— Да не цепляюсь я, тебе кажется.

— Ведь это же Шон, – смеюсь я. – Господи, да в его поведении даже придраться не к чему.

— Вот этим он и раздражает. Будь хоть чуточку менее идеальным, было бы легче его присутствие переварить. Не в моем вкусе.

— А кто в твоем? – вырывается случайно, но я затаиваю дыхание, ожидая ответа.

— Никто. Я предпочитаю свободу, – отвечает Рей. Пару минут мы молчим, каждая занимаясь своим делом, как вдруг она добавляет: – Только посмотри, – и, кивнув в сторону коридора, кривится, словно увидела что-то непристойное. – Разве такой может нравиться?

Я оборачиваюсь и внимательно разглядываю вернувшегося Рида, словно за прошедший месяц что-то в нем могло измениться. Весь его вид буквально кричит в противовес ее реакции: широкие плечи, мужественный подбородок, идеальный рельеф мышц, который весьма соблазнительно просвечивает сквозь тонкий джемпер. Да весь он настолько ладно сложен, как будто его талантливый скульптор создавал. Хочется подойти и потыкать, настоящий ли.

— Ты уверена, что мы говорим про одного и того же Шона? – удивленно вопрошаю я, пытаясь уловить логику ее мыслей.

— Если ты имеешь в виду того, в котором все слишком, то да, – невозмутимо отзывается Рейвен.

— Разве красоты может быть слишком?

— Если человек страдает от нее – вполне.

— То есть?

— Забудь, – Рейвен отмахивается.

Некоторое время мы молчим, а потом она все же хватает ведро с водой и тащит наверх. Самостоятельно.

* * *

К вечеру начинается дождь и поднимается ветер. Театр ежится, скрипит оконными рамами и недовольно стонет. Но несмотря на погоду и осознание, что наше спокойствие – лишь короткая передышка, всех охватывает радостное возбуждение.

Едва удерживая блюдо, доверху заполненное горячим ароматным картофелем, я застываю у входа, опираясь плечом на косяк, и любуюсь, понимая, что мы впервые ужинаем все вместе. В эти стены медленно возвращается жизнь. Оказывается, что бесконечное бормотание и копошение может успокаивать; там, где собирается компания больше трех, всегда теплее, а ароматы свежеприготовленной еды, заполняющие каждый угол крошечной спальни, могут радовать не меньше, чем запах Рождества. Даже Джесс оттаивает, становясь чуть менее хмурым и сосредоточенным, и перестает копировать Ника – все равно этот недовольный прищур ему никогда не превзойти, – даже вклинивается в общие разговоры парой реплик – почти не высокомерно, немного едко разве что. Ник смотрит на него с одобрением, улыбаясь лишь глазами. Со стороны может показаться, что отношения между ними натянуты, ни о каком братском тепле и речи быть не может. Но только на первый взгляд. Если присмотреться, можно заметить их почти бессловесные диалоги, пересечение взглядов, будто в поисках одобрения. А большего, видимо, и не требуется.

Отогнув край одеяла, Джесс выглядывает в занавешенное окно. Проверяет, все ли спокойно, и возвращается за стол к остальным. Арт, как обычно, извергает бесконечные словесные потоки, Ник, соскучившись по его болтовне, выглядит так, будто ему это до безумия нравится, – то есть крайне недружелюбным и хмурым, – а в целом происходящее кажется таким естественным, словно мы одна большая семья. Громкая и галдящая, драчливая и вечно чем-то недовольная, а еще – самая настоящая.