Книга Снегурка и контракт на чудо, страница 63 – Аурелия Шедоу

Это был не взрыв. Это было рождение.

Волна, хлынувшая из разбитого кристалла, не имела цвета или формы. Она была ощущением. Тепло первой чашки чая в промозглое утро. Легкая щекотка в носу перед чихом. Внезапный, беспричинный прилив нежности к случайному прохожему. Глубокий, забытый запах бабушкиного пирога с капустой, которого на самом деле не было.

Она прошла сквозь стены лаборатории «Омега-7», как призрак сквозь камень. Стерильная синева неонового света сменилась мягким, золотистым сиянием, которое не слепило, а ласкало. Датчики на панелях Морозуса один за другим начали зашкаливать, не выдерживая нагрузки. Они были созданы для измерения маны, квинтэссенции, эмоциональных единиц — дискретных, измеримых величин. А это было… всё и сразу. И ничего в частности.

Господин Морозус стоял, отступив к стене, его безупречное лицо впервые за многие века выражало не гнев и не расчёт, а чистое, неподдельное недоумение. Он смотрел на свои приборы, на хаотично пляшущие стрелки, на предупреждения «ERROR», «ВНЕ ДИАПАЗОНА», «НЕОПОЗНАННЫЙ СИГНАЛ». Его рука инстинктивно потянулась к коммуникатору на запястье, но тот лишь издавал тревожный писк, его голографический интерфейс расплывался в радужных разводах. Система дала сбой не из-за поломки. Она дала сбой, потому что столкнулась с чем-то, для чего в её алгоритмах не было категории.

В центре комнаты, в потухшей теперь энергетической сфере, лежал Хома. Не висел — лежал на дне капсулы, крошечный, влажный от испарины, но… дышащий. Его бока равномерно поднимались и опускались. Шерстка, ещё мокрая и слипшаяся, уже казалась не такой тусклой. Он был пуст. Абсолютно пуст, как вычищенная до блеска скорлупка. Но в этой пустоте не было смерти. Была тишина после долгого крика. Было истощение после отчаянной, последней отдачи всего, что у него было.

Я стояла на коленях рядом, всё ещё сжимая в ладонях осколки кристалла, которые теперь были просто холодным, потрескавшимся стеклом. По моим щекам текли слёзы, но я не рыдала. Я чувствовала, как волна проходит сквозь меня, и в ней я узнавала… себя. Свою тоску по дому, свой страх, свою надежду. Но не только. В ней было что-то ещё. Отголосок чужого, тихого смеха (Лили). Всплеск ярости и освобождения (Грум). Спокойная, каменная уверенность (Борк). Острое, хищное любопытство (Лора). И усталая, глубокая преданность (Вольф). Он отдал не только свои силы. Он отдал эхо всех тех душ, которых коснулся. И теперь это эхо искало своих.

* * *

На улицах Арканум-Града творилось нечто неописуемое.

Старший клерк-эльф, спешивший на совещание с отчётом под мышкой, вдруг остановился посреди движущегося тротуара. Он смотрел в сизое небо, и по его щеке, вопреки всем нормам корпоративного поведения, катилась одинокая слеза. Он не знал, почему. Просто вдруг вспомнил, как в детстве запускал бумажного змея, и ветер рвал бечёвку из рук. Он стоял так целую минуту, а прохожие, обычно равнодушные, обходили его, и на их лицах не было раздражения, а лишь лёгкое, общее удивление.

В кофейне «Магический Бин» гоблин-бариста, всегда угрюмый и торопливый, вдруг положил ложку и задумчиво посмотрел на пар, поднимающийся от чашки. Потом, ни к кому не обращаясь, сказал: «У моей бабушки был такой же чайник. Свисте́л, как разъярённый гремлин». И неожиданно улыбнулся. Клиенты улыбнулись в ответ.