Книга Попаданка. Замуж по принуждению, страница 143 – Юлий Люцифер

— И что ты предлагаешь? — спросил хрипло. — Сидеть здесь и разбирать, как именно мой отец убил мать? Как именно из меня сделали сторожевого пса на его лжи? Как именно я все эти годы держал тебя в доме, потому что верил в ту же дрянь?

Я не отступила.

Хотя должна была.

Наверное.

Но не отступила.

— Да, — сказала тихо. — Хотя бы не делать вид, что это вас не сломало.

Вот тут он замолчал.

Потому что да.

Это сломало.

Прямо сейчас. При мне. Перед Агнес. Перед всем домом, которого тут даже не было.

Я подняла руку и, уже не думая, коснулась его щеки.

Не как раньше.

Не в желании успокоить боль.

Просто чтобы вернуть в реальность.

Он закрыл глаза на долю секунды.

И этого хватило, чтобы я поняла: да, держится на последней нитке.

— Вы не обязаны выдерживать это красиво, — сказала я почти шепотом.

Он открыл глаза.

И в них было столько всего сразу — злость, вина, пустота, живая рана, и еще что-то слишком человеческое от того, что именно я стою сейчас так близко и вижу все это.

— Ты очень не вовремя стала опасной, — произнес он глухо.

Я моргнула.

— Что?

Уголок его рта дрогнул.

Страшно.

Почти без улыбки.

— Потому что теперь, когда ты говоришь такие вещи, я уже не могу притворяться, что тебе лучше держаться подальше.

Сердце снова предало меня.

Совсем не вовремя.

Совсем.

Позади нас Агнес очень тихо сказала:

— Вот именно это я и имела в виду.

Мы оба повернулись к ней.

Она стояла у окна все такая же прямая, но теперь в ее лице было нечто совсем новое — не холод. Не резкость. Усталое, почти мрачное удовлетворение человека, который слишком долго наблюдал одну и ту же трагедию и наконец увидел, что кто-то в ней начал говорить не по сценарию.

— Тайна, о которой вы пришли спрашивать, — произнесла она спокойно, — не только в том, что ваш отец убил мать. А в том, что с тех пор все в этом доме пытались жить так, будто любовь всегда слабее долга. И вот это, возможно, и было самой удобной ложью для контура.

Никто не ответил.

Потому что ответ уже был в комнате.

Между мной и Кайденом.

Слишком близко.

Слишком поздно.

После слов Агнес в комнате стало невозможно дышать.

Не потому, что она сказала что-то новое.

Хуже.

Потому что она назвала вслух то, что и так уже жило между нами, как открытая рана.

Любовь всегда слабее долга.

Какая удобная ложь.

Для дома.

Для контура.

Для мужчин, которых легче заставить терпеть, если убедить, что все личное — слабость.

Для женщин, которых легче вести к смерти, если они до конца не верят, что кто-то сможет выбрать их не по необходимости, а потому что иначе уже нельзя.

Я смотрела на Агнес и впервые за все это время не видела в ней холодную вдову, хранительницу тайн или союзницу женской сети.

Я видела женщину, которая слишком давно наблюдала одни и те же сломанные судьбы и теперь почти безжалостно толкала нас к краю, потому что назад дороги уже нет.

Кайден молчал.

Через метку я чувствовала все слишком ясно: удар от правды о матери, обвал старой опоры, ярость на отца, на дом, на самого себя. И рядом — то, что вспыхнуло после слов Агнес. Темное, не к месту живое, почти болезненное понимание, что она права.

Это было ужасно.

И невозможно отрицать.

— Вы всегда так любите ломать людей до основания? — спросила я тихо.

Агнес посмотрела прямо на меня.