Книга Кленовые тайны, страница 28 – Елизавета Берестова

— На севере бытует мнение, что олень выбирает себе пару один раз и на всю жизнь, а в случае гибели подруги бросается со скалы вниз, не в силах пережить одиночество, — Вил многозначительно смолк, — стон оленя — его прощание с жизнью. Красные листья клёнов на камнях дорожки — кровь.

— Если по поводу лебединой песни оленей у меня имеются серьёзные возражения, как у преподавателя естествознания, то с красными листьями я, пожалуй, соглашусь, — заявила госпожа Докэру, — мне встречалось суждение, что осенние алые листья каэдо до вступления на престол Кленового клана чётко ассоциировались с кровью. Это после сражения на реке Сина́то, когда воды этой маленькой речушки покраснели от крови и стали неотличимы от кленовых листьев, плавающих в ней.

— Да, — кивнул коррехидор, — предсмертный стон оленя вкупе с красными листьями клёнов символизируют гэнроку, теснины гор — падение с высоты, а осень — безвозвратную потерю, в случае с Акомацу Кё — утрату возможности даже уйти из жизни вместе с возлюбленной.

— Ну, не знаю, — покачала головой госпожа Докэру, — уж больно мудрёное объяснение. Для блестящего выпускника факультета классической литературы оно уместно, но не для нашего оболтуса, да простят меня боги за мой язык, — он сделала небрежный отвращающий жест, — что отзываюсь о покойном без должного уважения. Мне крайне сомнительно, что Ютако Кензи мог вообще знать о том, кто такой Акомацу, и о подробностях его биографии и втором толковании элегии, в частности.

— Мы в курсе, что он не демонстрировал больших успехов в учёбе и не был прилежным, — сказала Рика, которой надоело оставаться в стороне от обсуждения, — но кто может поручиться, что на лекции преподаватель не рассказал то же самое, что мы с вами только что услышали? Трогательная история, густо замешанная на любви и политике, могла произвести глубокое впечатление и запомниться настолько, что Кензи не поленился записать понравившееся стихотворение на отдельном листе. Или же он готовился к семинарскому занятию по классической литературе. У нас в Академии магии семинарские занятия и научные коллоквиумы широко практиковались по всем предметам.

— Боюсь, я затруднюсь точно вам сказать, что именно рассказывала на своих лекциях госпожа Изу́э, — вздохнула ректор Кленового института, — лучше поговорите с ней самой. И я поняла, Вилли, ты теперь, подобно бульдогу, вцепился в версию о самоубийстве. Мне остаётся лишь надеяться, что версия сия не подтвердится окончательно, и мы возвратимся к тихому, мирному несчастному случаю, приведшему к смерти по неосторожности. Что, несомненно, устроит и мой институт, и Королевскую службу дневной безопасности и ночного покоя.

Занятия у госпожи Изуэ уже закончились, она успела небрежно смахнуть с доски записи, оставив на ней меловые разводы, и теперь копалась в листках с сочинениями, что в изобилии усыпали первый стол в аудитории.

Она удивлённо поглядела поверх очков-половинок на неожиданных гостей, но поспешила спрятать удивление за радушной улыбкой и доброжелательно поинтересовалась, не потерялись ли вошедшие, и что им нужно.

— А я уж было обрадовалась, подумав, что у нас появились новые студенты, — со вздохом проговорила она, когда коррехидор по всем правилам представил себя и чародейку, — какая жалость, что вы — не наше столь желанное пополнение. Так что вам угодно?