Книга Развода не будет! Мандаринка для генерала, страница 41 – Злата Загорская

Лицо служанки было искажено гримасой такого животного, запредельного ужаса, что у меня кровь застыла в жилах. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на лед, но звука не было.

— Матильда? — прохрипела я, чувствуя, как липкий холод ползет по спине. — Что?! Генерал?! Волки?!

Она сделала шаг вперед, пошатнулась, едва не выронив свечу. Её трясло так, что зубы выбивали дробь. Она подняла дрожащую руку и указала куда-то вниз, в сторону лестницы. В сторону первого этажа. Глаза её были расширены до предела, в них отражалось пляшущее пламя свечи.

— Там... — наконец выдавила она сдавленным, сиплым шепотом, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Там... Ваша светлость... Там...

И свеча в её руке погасла.

Я бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя под ногами холодного камня. Сердце колотилось в горле бешеным барабаном. Еще в коридоре меня встретил ледяной ветер. Я ворвалась в оранжерею и застыла.

Это было похоже на замедленную съемку фильма-катастрофы. Все окна. Все, черт возьми, окна, которые мы так старательно отмывали уксусом, были распахнуты настежь. Створки бились о рамы, звеня стеклами. Ветер швырял внутрь пригоршни колючего снега. Белая пелена уже покрыла пол, засыпала зеркальную мозаику, припорошила нашу навозную горку.

Но самое страшное было в центре. Марлевый кокон моего мандарина. Он был сорван. Белая ткань валялась на полу, втоптанная в грязь. А само дерево... Оно стояло обнаженным под ударами ледяного ветра. Зеленые листья, еще час назад такие упругие и живые, сейчас жалко трепетали.

— Нет... — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Нет!

Я бросилась к окнам. Ветер ударил в лицо, пытаясь оттолкнуть, не дать закрыть створки. Я боролась с ним, царапая руки о ледяные шпингалеты.

— Бертс! — заорала я, перекрывая вой вьюги. — Бертс, сюда!

Один шпингалет поддался. Я с грохотом захлопнула раму. Вторая. Третья. Снег хлестал меня по лицу, ночной рубашке, босым ногам. Я не чувствовала холода. Я чувствовала только ярость. Кто-то открыл их. Не разбил камнем, не взломал ломом. Аккуратно открыл шпингалеты снаружи или... изнутри?

В оранжерею влетел Бертс. В одних подштанниках, с топором в руке. Увидев картину разгрома, он выронил топор.

— Святые угодники... — прохрипел он. — Замерзнет же!

— Не стой столбом! — рявкнула я, захлопывая последнее окно. — Тащи одеяла! Всё, что есть! Тулупы, ковры! Печь! Раздувай печь!

Матильда, трясущаяся от холода и страха, уже тащила охапку одеял. Мы бросились к дереву.

Оно было ледяным на ощупь. Листья уже начали темнеть - первый признак обморожения.

— Держись, — шептала я, укутывая ствол своим пуховым одеялом. — Держись, маленький. Не смей умирать. Слышишь? Не смей!

Мы закутали мандарин в кокон из шерсти и меха. Он стал похож на толстую гусеницу. Бертс метался у печи, кидая в топку всё, что горело: щепки, бумагу, даже ножку от сломанного стула. Огонь взревел, но тепло расходилось медленно. Слишком медленно.

Когда первичная паника схлынула, мы стояли посреди разгромленной оранжереи, тяжело дыша. Температура упала градусов до пяти. Для цитруса это шок. Для цветущего цитруса почти приговор.

— Кто? — глухо спросил Бертс, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Кто это сделал?