Книга Во власти выбора, страница 95 – Эмилия Вон

Сарай оказался меньше, чем я помнил. Нам едва хватало здесь места, которое приходилось урывать у груд коробок и картин, скрытых под тканью. Запах сырости витал в воздухе, однако, когда я вплотную подошел к Адриане, он сменился ее шампунем и собственным запахом – карамель. Всегда долбаная карамель. Она такая красивая под светом луны, что просачивался сквозь щели в сарае, ее кожа блестела от воды.

— Это твоя мама? – Адриана отступила и столкнулась с мольбертом позади себя, ее лесные глаза смотрели куда угодно, только не на меня, голос звучал с легкой хрипотцой. Отлично. Она тоже это чувствовала – притяжение между нами. Мы словно два магнита тянулись друг к другу, не имея возможности остановить это.

— Нет. Эта картина стала последней ее работой перед тем, как она покончила с собой.

Без колебания ответил я, хотя ни с кем не планировал делиться этой информацией. Я видел в ее глазах боль каждый раз, когда она думала, что на нее не смотрят, но это не так. Я делал это, всегда. И сейчас она казалась такой уязвимой и грустной, когда слово «мама» вылетело из ее уст, что мне захотелось поделиться чем-то особенным и значимым – своей уязвимой частичкой, своей болью.

Я отвел взгляд от ее красивого лица к мольберту позади, картине, к которой я старался лишний раз не прикасаться. Я просто закрыл ее от посторонних глаз, не решаясь снимать с привычного уже для нее места на мольберте, чтобы спрятать со всеми остальными воспоминаниями в коробках. Эта картина всегда пугала меня, но в хорошем смысле этого слова. Несмотря на то что она стала последней написанной картиной матери, даже не законченной, она нравилась мне больше, чем все другие ее работы. Но с другой стороны, я и ненавидел ее больше всех остальных.

Мама любила и писала ее дольше, чем любую завершенную картину, но так и не смогла довести до ума. Каждый раз она бралась за кисть, но просто замирала над ней, смотрела в глаза на портрете и не двигалась. Меня, будучи ребенком, это чертовски пугало, я не понимал, почему они так на нее действуют, а однажды она сказала слова, которые снятся мне каждую ночь:

«Эти глаза тебя погубят, милый мой».

— Это потрясающе, – голос Адрианы вывел меня из воспоминаний. – Я никогда не видела такой техники.

Я наблюдал за ней, за тем, как она аккуратно проводила своими тонкими, изящными пальцами по холсту, повторяя контуры каждой прорисованной детали, пока не остановилась на той части лица, что я так ненавидел и любил одновременно.

Эти глаза…

Я много лет не видел их, но сейчас они были прямо передо мной, и это вовсе не о картине. Тот же цвет, те же крапинки и разрез, что нарисовала мама, видны в глазах Адрианы. Это было невероятно, но это так.

— Они так похожи на…

— Твои, – закончил я за нее.

Встав ближе к девушке, я четко видел сходство между той, что на портрете, и Адрианой и не мог понять, играло ли со мной злую шутку мое воображение, или моя мама нарисовала Адриану, никогда не встречаясь с ней. Это казалось нереальным, но такова правда. Сейчас передо мной были те же хамелеоны, смесь болота и зелени, идеальный разрез больших глаз, длинные и густые ресницы.

— Она никогда не писала портретов, всегда только море. – Я помнил каждую деталь из прошлого, помнил, как мама сидела на террасе и рассказывала пятилетнему ребенку о стилях живописи. Помнил, как она впервые дала мне в руки кисть и голубую краску, похожую на цвет морской волны. – Море привлекало и расслабляло ее, волны тянули в пучину. Ей это нравилось – ощущение, словно ты плывешь в воде, которая утягивает тебя в бездну. Маринист в ней дал слабину, как она сказала мне, когда я упрекнул ее в смене стиля.