Книга Твое любимое чудовище, страница 6 – Кира Сорока

Фил

У входа Артём ржёт над чем-то в телефоне Романа, Эля висит на его локте.

Они — не друзья. Обстановка. Привычная.

— О, Сабуров почтил присутствием, — Артём поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

Так смотрят на дикого зверя, пытаясь понять, сыт он или нет. Но я стабилен сегодня. Сегодня — да.

— Чё за тёлка в тачке? — Артём переводит взгляд на Mercedes.

Тоже оборачиваюсь на мгновение.

— Племянница Нинель. Так… декорация.

— Симпатичная? — Эля прищуривается, глядя в сторону машины, и фыркает. — Ничего такая декорация.

Рома тоже смотрит. На губах расплывается улыбка, и он бормочет что-то типа «какой ценный экземпляр». А Артём выдаёт:

— Так вы типа родственники?

Морщусь. Как он, блять, такие выводы сделал?

Эля припечатывает ему ладонью по грудной клетке.

— Ну какие родственники, малыш? — воркует сладко. — Ты не помнишь, кто такая Нинель? Ещё вчера пол мыла, а теперь… В общем, ещё одну обслугу сюда притащила. Соболезную, Фил.

Эля переводит на меня взгляд, прикусывает сочную губку — и пару секунд между нами искрит. Искрит по её инициативе, и уже давно. Тёмыч, конечно, не в курсе.

Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь. Она выходит — рюкзак на плече, коса до задницы. Идёт ко входу, не глядя по сторонам. Притормаживает, глазея на бюст Листермана.

Нос у него натёрт так, что поменял цвет. Дебильная традиция. Одна из многих.

— Это что за чудо? — Артём хмыкает. — Эй, потерялась? Приют для бездомных в другой стороне!

Она поворачивается и смотрит на Артёма так, будто он заговорил на незнакомом языке. И выдаёт ровным голосом:

— Странно, что ты ещё здесь. Там же тебя заждались.

Идёт дальше. Спокойно. Не ускоряясь.

Артём багровеет. Рома хмыкает.

— Кусачая.

— Сука, — Артём сплёвывает. — Я запомнил.

Эля щурится, провожая её взглядом. К ней подруливают Лера с Тиной — эти двое всегда рядом, как приклеенные. Эля отходит к ним, шепчет что-то. Обе смотрят вслед удаляющейся косе. Кивают, лыбятся.

Звонок прорезает пространство. Пока первый.

— Бля, Штейн… — Артём морщится. — Опять будет пиздеть про Листермана. Третий год подряд.

— Пошли, — Рома убирает телефон. — Хоть поспишь.

Аудитория набивается быстро. Первокурсники жмутся к первым рядам — тянут шеи, пялясь на кафедру. Мы садимся наверху. В последний ряд, в самый угол.

Штейн уже здесь — раскладывает бумажки, протирает очки полой пиджака. Твидовый, как всегда. У него их штук пять одинаковых. Или один, который он никогда не снимает.

Она входит почти последней. Оглядывается в поисках места. Садится в середине, вешает рюкзак на спинку. А на рюкзаке болтается кот.

Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.

— Итак, — Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. — Первый курс, поднимите руки.

Лес рук внизу.

— Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные — вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.

Косится на Артёма. Тот даже не дёргается — уже устроился поудобнее, глаза закрыты.

— Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.

Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи — он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.

— Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей — понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.