Книга Бывшие. Мне не больно, страница 20 – Даша Черничная

Выдыхаю.

Снова курим молча. Мне не нравится сигарета в ее руках, но я понимаю — я никто для нее сейчас, и мое мнение веса никакого не имеет. Не заслужил.

После того, как Таня рассказала мне все, я оказался на грани срыва. Чего мне стоило снова не приложиться к бухлу… Только никотин и спас, хотя не должно быть этой замены. Столько ненависти к самому себе я не чувствовал еще никогда. Тогда я четко ощутил, что того, кем я был, больше нет.

Меня разрывало от боли и осознания того, что я собственными руками убил своего ребенка. Я должен был оставаться рядом с Таней, предпринять что-то, а не отправлять ее на аборт.

Я честно пытался найти в памяти хоть что-то, какой-то маленький отрывок, фрагмент воспоминания, но пустота. Отчетливо помнится время, которое мы проводили вместе. Я был счастлив без алкоголя, не пил с ней ни разу. Потому что был опьянен ею. Ее запахом и руками, губами и яркими рыжими волосами. Она стала огнем, который возродил меня. А я, как последний трус, испугался этих перемен и вернулся в привычное болото.

До сих пор понять не могу, какой черт вселился в меня в тот момент.

— Расскажешь?

Я, как зависимый, нуждающийся в боли, требую еще и еще. Мне смертельно необходимо знать, что тогда было, к чему привели мои слова и действия. Иначе я не смогу это исправить.

— Да нечего рассказывать, — Татьяна ведет плечом и тянется за новой сигаретой.

Молчу, скриплю зубами.

— Это ведь не так.

Впервые смотрит мне в глаза. А они у нее, мама дорогая… можно утонуть навсегда.

— Зачем тебе это, Слав?

— Я должен знать.

Вздыхает. Начинает говорить. Ее голос бесцветный, безжизненный.

— Я никому не сказала. Только ты знал. Я звонила тебе еще несколько раз после того разговора, но по всем фронтам была тишина. Врач тактично отговаривала от аборта. А я на тот момент не видела иного выбора. Я ведь слабая, понимаешь? Это только в книгах героини сильные. Сами рожают детей, воспитывают и поднимают их.

Тушит окурок и отпивает кофе. Я леденею, покрываюсь коркой изнутри. Смотрит на меня, буравит взглядом.

— У меня не было ничего и никого. Я не могла оставить этого ребенка.

— Я не прошу оправданий, Тань.

— В клинике мне дали таблетку, и все. Ребенка не стало.

Молчим. Она отворачивается от меня и смотрит в окно. На детский площадке слышен детский смех. Таня закрывает глаза и со злостью запахивает окно, отрезая себя от чужой счастливой жизни.

— Я полюбила его сразу же, — говорит дрожащим голосом.

Ее глаза наполняются слезами.

— Это так странно. Ребенка еще нет, а ты его уже любишь больше, чем себя.

Она всхлипывает, и я, не сдерживаясь, прижимаю ее к себе. Обнимаю так крепко, как только могу. Таня плачет у меня на груди, захлебывается в слезах.

Закрываю глаза, по щеке стекает слеза.

Все это — твоих рук дело, Волков. Только ты виноват в этом. На самом деле ты много в чем виноват, но это самое худшее, что ты сделал.

Отголоски старой жизни болезненно полосуют по живому, по зажившим ранам. Если мне больно, то каково Тане даже представить не могу. Поднимаю ее на руки и уношу в комнату. Сажусь с ней на диван и глажу, глажу. Шепчу какой-то бред про то, что все непременно будет хорошо, понимая, что хорошо уже не будет никогда.

Это — то самое прошлое, которое пройдет с тобой через каждый день в твоем настоящем. Оно не исчезнет никуда, как не старайся.