Книга Фамильяр и ночница, страница 22 – Людмила Семенова

Но теперь Дана почему-то споткнулась именно на последнем слове. А так ли уж она невиновна, если теперь, лежа в казенной кровати под тонким одеялом, думает о том, что от Рикхарда отделяет лишь стена? И тем не менее кажется, что он еще ближе, чем в поезде, когда они сидели бок о бок. Потому что она была уверена: он сейчас думает о том же самом. Не о тайнах этого странного дома, а то и всего Усвагорска, не о колдовстве и интригах, не о несчастной семье, а о тонком и гибком девичьем теле, стыдливо прячущемся за покровами и втайне жаждущем вторжения.

Невольно вздохнув, девушка тут же испуганно огляделась, словно в комнате был кто-то еще и мог прочитать ее постыдные мысли. Перед тем, как лечь, она закрыла дверь на засов, боясь не то других, не то себя, — а Рикхард только и сказал ей напоследок: «Ничего не бойся, Дана», со своей обычной невозмутимой улыбкой. Конечно, ему-то, мужчине, легко говорить, в то время как она сейчас загнана в угол, будто дичь на охоте…

От подушки пахло ромашками — так мирно и знакомо, как в детстве, ветерок дружелюбно играл с деревьями во дворе гостиницы. Вероятно, ночные духи сжалились над своей давней почитательницей и дали ей отдохнуть от изматывающих, сладких и больных мыслей, набраться сил к утру, которое несло новые опасения.

Открыв глаза, Дана сначала решила, что проспала весь день, — за окном царил ночной мрак и во всем доме было тихо. На самом деле, по-видимому, минуло лишь два-три часа после того, как она задремала. Но как ни странно, девушка чувствовала себя бодрой и окрепшей, как давно не бывало в родном поселке. Разве что в тот вечер, когда они гуляли с Рикхардом в потустороннем лесу. Тело окрепло, двигалось легко и плавно, будто она не проводила много часов за рисованием, глаза сквозь пелену ночи видели каждый листик на деревьях и каждую трещину на мостовой. И кажущаяся тишина на самом деле была соткана из множества ниточек и узоров, как огромная паутина, — птичьи напевы, скрип старой мебели, осыпающаяся облицовка дома, шорох веток по черепице, чьи-то жалобные восклицания во сне или сладостные вздохи в грезах. Порой вкрадывался и зловещий шепот бодрствующих, хотя слов Дана не могла разобрать, как ни силилась.

Ступая по деревянному полу босиком, в длинной ситцевой рубахе, Дана приблизилась к окну и распахнула раму. Вряд ли она могла объяснить кому-то, зачем это делает и куда стремится: все происходило по дикому первобытному наитию. Еще вчера спальня была на втором этаже, но девушка перелезла через подоконник и тут же встала на твердую почву — теплую, покрытую густой травой. И почему-то Дану не волновало, куда делась гостиница, мостовая, соседние дома. Ее путь пролегал через широкое поле к Студеновке, которая в эту ночь особенно волновалась, билась о прибрежные камни по пути к Северному морю.

Девушка медленно шла через заросли иван-чая — его лепестки под ночным небом походили на капельки крови, а над ними вились неведомые огненные мошки. Пахло сырым мхом, кислыми ягодами, ржавчиной и почему-то теплым парным молоком. Впрочем, вскоре Дана увидела несколько коров, пасущихся в поле, тучных, гладких, с лоснящейся кожей. Никто не присматривал за ними, кроме самой Матери-Сырой Земли, и она явно не скупилась на заботу о своих созданиях.