Книга Холод на пепелище, страница 109 – Dee Wild

Что ж… Теперь этот трафарет мне предстояло разорвать, сжечь дотла вместе с рукой, которая его держит. И написать поверх золы свой собственный приговор – своим почерком, своей кровью.

Не сбавляя шаг и не дожидаясь, пока закончится минута, я с размаху хлопнула ладонью по камню…

Больно не было. Но при непредсказуемом перемещении в пространстве всё теряет связность. Словно проваливаешься в сон в одной реальности, а выныриваешь – в другой, совершенно чужой. Каждое место – новое и незнакомое. Гиппокампу, который связывает время и пространство, не за что зацепиться, а время перестаёт ощущаться вовсе, распадаясь в пыль…

Никогда не угадаешь, что ждёт впереди, но мне казалось, что меня уже нечем удивить…

Вокруг вспыхнул тусклый свет от браслета Василия, освещающий крошечное помещение. Кладовка. На стеллаже у стены рядком стояли разнообразные флаконы и бутыли, в углу понурился робот-уборщик размером с крупную собаку, а возле самой двери стояли швабра и пластиковое ведро.

Василий ткнул дверь – она оказалась заперта. Между нами проскользнул дядя Ваня и выпустил «щупальце» из полиморфных дронов в замочную скважину. Пошевелил отростком – и замок щёлкнул. Василий, одобрительно хмыкнув, взял с пола ведро и вышел.

Справа, под зеркалами на сизой каменной стене из пола рядком торчали раковины. Василий уверенно устремился к ближайшей, подсунул ведро под кран и включил воду.

Сбоку от помещения перегородкой были отрезаны три кабинки, а из-под дверей белели керамические унитазы.

— Вы что, меня в сортир притащили? — не удержалась я.

— Ну а ты как думаешь? — Василий вздёрнул бровь так, будто каждый день телепортировался в сортир, а мой вопрос был сродни вопросу, почему трава зелёная. — Ши предлагал зайти сразу в рубку управления, но я рассудил, что здесь – единственное место, откуда нас точно не будут ждать.

— Что-то часто меня в сортиры заносит, — хмыкнула я. — Символично, пожалуй. Вся моя жизнь последних лет – сплошной цикл. Меня используют, выжимают, а потом смывают в канализацию. А я, видимо, тот самый тип отходов, что не растворяется. Я… забиваю трубы.

Я осторожно подошла к зеркалу, в котором меня встретила незнакомка. Лицо – топографическая карта чужих побед. Рубцы вместо дорог, синяки под глазами – озёра пустоты. Седина в волосах – снег, выпавший не от возраста, а от вечной зимы внутри.

Присмотрелась. В глубине этих прозрачных глаз ещё теплился огонёк. Не надежды, нет. Это был огонёк наблюдателя. Того, кто смотрит на крушение поезда из последнего уцелевшего вагона. Любопытство к финалу – чем же всё это закончится.

«Так вот ты какая теперь», — подумала я.

«Так вот, что от тебя осталось», — беззвучно поправило отражение.

Я уже даже не могла вспомнить, как выглядела раньше.

— Можешь считать, что ты вернулась тем же путём, — усмехнулся Василий. — Ты же знаешь, выход из сортира всегда находится там же, где вход… Кстати, ты вместо того, чтобы о сортирах думать, оцени точность телепортации! Как нас троих закинуло в кладовку, не в какую-нибудь стену, да ещё и в целости и сохранности!

Ведро наконец наполнилось, и Василий вынул его из-под крана. Подняв над головой, опрокинул воду на себя, а затем, отфыркиваясь, принялся наполнять ёмкость вновь. Я недоумевала: