Книга Белоснежка для босса, страница 88 – Алёна Амурская

Я подхватываю сына на руки, а Гриша, почувствовав свободу, тут же делает выпад в сторону ближайшего охранника, щипая его за брючину. Мужчина, даже не шелохнувшись, только глазами поводит, выражая высшую степень смирения со своей долей.

Я оборачиваюсь к Батянину, готовая извиниться за этот балаган с испорченным газоном и перепуганными лебедями... но слова застревают у меня в горле.

Он стоит, прислонившись к белой колонне террасы, и его плечи отчетливо подрагивают. И вдруг тишину этого мрачноватого лесного поместья прорезает звук, который здесь, кажется, не звучал десятилетиями.

Это смех.

Настоящий, глубокий, рокочущий мужской смех, от которого по моей коже мгновенно разбегаются взволнованные мурашки.

Батянин смеется открыто, запрокинув голову, и этот смех делаает его мимику непривычно живой, почти мальчишеской, а в черных глазах, всегда напоминавших мне холодный обсидиан, вспыхивают и искрятся теплые, шальные огни.

Я замираю, прижимая к себе Павлика, и чувствую, как у меня медленно отвисает челюсть.

Но мой шок — ничто по сравнению с реакцией охраны. Мужчины в черных костюмах, застывшие по периметру пруда, одновременно поворачивают головы к своему работодателю. На их лицах, приученных к каменному безразличию, читается такое запредельное, почти религиозное изумление, будто на их глазах статуя античного бога вдруг сошла с постамента и отправилась танцевать.

Я смотрю на него, не в силах отвести глаз, и в груди сладко ноет от понимания, что не только я одна впервые вижу Батянина смеющимся просто так...

Из-за одного сердитого гуся и моего невозможного семейства.

Вечер в этом огромном, пугающе тихом особняке наступает как-то внезапно. Кажется, только что мы сражались с гусем Гришей и пытались оторвать Павлика от бирюзовой воды пруда, а теперь дом погрузился в глубокий торжественный покой.

Я остаюсь одна. Ну, почти одна.

Брожу по коридорам этого дома-замка и разглядываю интерьер. Здесь всё безупречно. Идеально выверенные углы, дорогой камень, тяжелые портьеры, которые, кажется, способны заглушить даже звук ядерного взрыва. Но за этой роскошью я отчетливо чувствую холод. Этот дом — не чувствуется жилым теплым местом, оно больше напоминает по своей атмосфере какой-то... склеп.

Роскошный, высокотехнологичный, охраняемый склеп, в котором Батянин замуровал себя добровольно.

Я буквально кожей ощущаю, как здесь было тихо до нашего приезда. До того, как Павлик не пронесся по этим полам в грязных кроссовках, а Гриша не огласил окрестности своим победным гоготом, Батянин жил здесь, как в вакууме, среди холодного камня и собственного одиночества.

Моя сестра Машка, всё еще пребывающая в состоянии счастливого кулинарного шока, наконец-то угомонилась в гостевом крыле после десятка восторженных возгласов о профессиональной немецкой плите и помощниках, которые обращаются к ней на вы. А для детей Батянин выделил целый блок в восточном крыле, соединенный общим игровым холлом. Это гениальное и одновременно пугающее своей рациональностью решение: у каждого из мальчишек теперь своя отдельная спальня, но двери обеих выходят в просторную общую зону.

Проверив старшего, я на цыпочках прохожу через игровую, заставленную коробками с логотипами элитных магазинов игрушек, и заглядываю в комнату к младшему.