Книга Твой подонок, страница 5 – Александра Астафьева

Лика внезапно размыкает губы, и я пользуюсь этим моментом — скольжу внутрь своим языком. Щекочу игриво и властно захватываю ее послушный скользкий кончик своими губами.

Мир вокруг замирает, музыка стихает, все застывает. Приклеенные ртами друг к другу, стоим, не шелохнемся. Ровно до того момента, пока чья-то рука не ложится мне тяжестью на плечо, а затем разворачивает, нарочно прерывая наш с блондинкой улетный поцелуй.

Не теряюсь. Со всего размаха и с ненавистью заряжаю кулаком по роже того, кто посмел оторвать меня от сахарных и нежных губ.

Макс

— Это позор! — орет на меня отец через экран ноута. — Просто дикий ужас!

Сука, мой глаз не открывается, ноет. Скулу тоже сводит. Полный вдох грудью вообще не сделать, сразу кашлем захожусь.

Он мне че, ребра сломал?

— Ты вконец охренел, я смотрю! — ревет батя, брызгая слюной в экран.

— Пап...

— Видела бы сейчас мать, в кого ты превратился!

Нормальный я...

Но возможно... Если бы она была жива, я действительно был бы другим? Более сдержанным, менее агрессивным. Послушным и ласковым. Уравновешенным и мудрым. Таким, какой была она...

После ее внезапного ухода из жизни меня словно подменили. Я откровенно творил херню. Своими безбашенными поступками держал отца в тонусе. Он вообще не знал, что со мной делать — доставал из любых передряг, в которые я умудрялся попадать. Угрожал тем, что лишит меня всего, если не остепенюсь вовремя.

Я старался. Ничего не выходило. Присутствовало постоянное ощущение того, что от меня чего-то требуют, когда я хотел, чтобы отстали. Просто оставили в покое.

Я не такой, как мой отец, Дмитрий Валентинович Макарский.

И разве я должен им быть?

Вид моего страдальческого и опухшего от вечерней потасовки лица не производит на него никакого впечатления. Хоть бы сжалился над сыном своим, что ли.

Ага. Щас. Только всё бросит...

— Скажи мне, пожалуйста, у тебя мозги есть? — спрашивает он более равномерным тоном.

— Есть, — отвечаю.

Стараюсь не делать резких движений, иначе по телу стреляет невыносимая боль.

— А кажется, что нет. В какой-то момент они просто вытекли из твоей дурной башки.

Спасибо, папа.

— Да я...

— Вот сколько тебе лет?

Не дает он мне ничего сказать.

— Как будто ты не знаешь, — ухмыляюсь, оттого что меня все бесит.

— Нет! Не знаю! — вновь взрывается. — Три? Пять? Десять?!

— Двадцать один, — бубню.

— Сколько?! — делает вид, что прислушивается. — Не слышу!

— Двадцать один! — ору громче, лишь бы отстал.

— Двадцать один?! Да я в двадцать один уже собственный бизнес имел, жену и ребенка! А ты что? Учебу еле тянешь, интересов и целей никаких не имеешь, зато во всякое дерьмо успешно вляпываешься!

Ну втащил разок тому, кто мешался под ногами. Как я должен был отреагировать, если этот Тёма слов простых не понимает?!

— Что вы там устроили?! — продолжает отец, тыча в меня пальцем сквозь монитор.

— Ничего, — опять бубню.

— Разврат и грязь! Вот что!

Какой разврат? О чем он?

— И мордобой!

М-м-м... Сейчас взвою от боли в ребрах, потому что свист от ударов кулаками и хруст от соприкосновения с ними стоит в ушах до сих пор, а еще пульс подскакивает в венах, заставляя ерзать на месте.

Черт! Нужно признать — мне здорово наваляли.

— Ты там для чего вообще находишься?! — своим противным криком батя возвращает на себя внимание. — Чтобы красивыми глазками хлопать?! Зачем я тебя управляющим сделал?