Книга Хулиганка для ботаника, страница 50 – Виктория Рогозина

За спиной послышались шаги — неспешные, аккуратные. Алексей Иннокентьевич остановился чуть поодаль, не нарушая дистанцию.

— Я не собираюсь вас упрекать, Алиса. Просто хочу понять, — мягко сказал он.

Она наконец обернулась. Лицо у неё было упрямым, подбородок чуть вскинут, губы поджаты. Но глаза… В глазах бушевало всё: гнев, усталость, и — будто в самом-самом глубоком слое — отчаяние.

— А что тут понимать? — с усмешкой сказала она. — У меня такая семья. Некоторые приносят в колледж пироги от мам, а у меня — сотрясение от отца. Всё просто, правда?

Алексей Иннокентьевич на мгновение замолчал. Он смотрел на неё внимательно, будто взвешивая слова, не торопясь с выводами.

— Я видел многое за свою жизнь, Алиса. И, поверьте, знаю, как непросто приходится тем, кто прорывается из того... из чего вы, очевидно, вышли. Я не пришёл осуждать вас. Я пришёл понять — готовы ли вы бороться дальше. Не руками. А вот здесь, — он коснулся пальцами виска, — и здесь, — положил руку на грудь, — где живёт характер.

Алиса молчала. Она хотела быть резкой, колкой. Хотела оттолкнуть его, как отталкивала всех, кто делал вид, что понимает. Но что-то в его голосе... в его спокойствии… останавливало.

Она лишь чуть пожала плечами:

— Я всё равно никому не нужна. Таких, как я, в умные колледжи не берут.

Алексей Иннокентьевич чуть наклонил голову, и его голос стал твёрже:

— Таких, как вы, берут туда, где ценят силу духа. Вы впечатлили многих. Не боевыми приёмами — а тем, как держитесь. Несмотря ни на что. Не торопитесь ставить на себе крест, Алиса. Возможно, вы удивитесь, кто всё ещё за вас.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив после себя тишину… и искру надежды, едва заметную, как свет далёкой звезды.

Алексей Иннокентьевич остановился, будто что-то вспомнил, и вернулся на пару шагов назад. Лицо его потемнело от внутреннего чувства вины, а голос стал тише, но не менее твёрдым:

— Знаете… Я ведь ещё и хотел извиниться, — он провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть груз слов, — В НеоПолис мы берем ребят из самых разных социальных групп. Это наш принцип — давать шанс. На новую жизнь. На развитие. На выход из того, где было темно, грязно, и не по их вине.

Алиса молча смотрела на него, не двигаясь. Слова будто проникали сквозь кожу, вызывая болезненное, но живое эхо.

— Когда мы понимаем, что ребёнка воспитывают не родители, или когда они не участвуют в жизни, — продолжил он, — мы… ищем их. Привозим. Только на один день — показать. Не всегда, но иногда это работает. Иногда отец или мать, увидев, чего добился их ребёнок, меняются. А иногда — это просто акт… закрытия гештальта, что ли.

Он тяжело вздохнул, и впервые в его голосе послышалась усталость:

— В вашем случае… я забыл отменить эту просьбу. Забыл. Мы планировали… потом, когда вы окрепнете, когда сами захотите. Но время вышло, всё сработало по шаблону. И вышло — вот это.

Он замолчал.

Алиса стояла, сцепив пальцы в кулаки. Щеки горели от стыда — не перед ним, нет — а перед собой. Она снова почувствовала себя той девчонкой из триста шестой школы, которая мечтала просто исчезнуть.

— Я не ждал, что вы их сбросите с лестницы, конечно, — Алексей Иннокентьевич вдруг усмехнулся, коротко, без злобы. — Но, знаете… возможно, вы сделали то, на что у многих не хватает сил. Отрезали. До конца. А это тоже… шаг. Не все они красивые, но иногда — необходимые. Давайте я заплачу вам, в качестве извинений, — мужчина достал бумажник, но Алиса его остановила, сказав: