Книга Ты опоздал, любимый, страница 88 – Юлий Люцифер

Из выбора быть рядом с тем, кто не боится правды, даже когда она приходит волнами.

— Мне надо поговорить с ней еще раз, — сказала я.

— С матерью?

— Да.

Он кивнул.

— Тогда давай сначала поедем поедим. А потом уже пойдем в семейный апокалипсис.

Я посмотрела на него и неожиданно улыбнулась.

— Ты невозможный.

— Я практичный.

— Это даже хуже.

Он чуть сжал мои пальцы.

— Зато полезно.

И я, сидя в почти пустом кафе после очередной семейной бомбы, вдруг поняла простую, страшно важную вещь:

в тот день, когда Данил промолчал, он потерял право на меня не потому, что ошибся.

А потому, что не выдержал правду и выбрал за нас обоих.

Теперь я стояла перед другой фигурой — матерью — и собиралась наконец сделать то, чего никто из взрослых в моей жизни так и не сделал вовремя:

не выбрать за другого.

А назвать вещи своими именами.

Мама открыла не сразу.

Я стояла на лестничной площадке, чувствуя, как в подъезде пахнет старой краской, чьим-то ужином и детством — тем самым общим запахом домов, где слишком много лет живут одни и те же семьи, одни и те же тайны, одни и те же способы молчать о главном. Артём ждал внизу, у машины. Не поднялся. Не предложил идти со мной. Только спросил перед этим:

— Ты хочешь, чтобы я был рядом у двери?

И я ответила:

— Нет. Но хочу знать, что ты здесь.

Он просто кивнул.

И вот теперь я стояла одна перед дверью квартиры, где когда-то была дочерью. А сейчас пришла как женщина, у которой наконец появились все куски чужой лжи — и которую больше нельзя заткнуть заботой.

Замок щелкнул.

Мама открыла дверь и сразу поняла по моему лицу, что я пришла не продолжать вчерашний разговор.

Я пришла заканчивать.

— Лера… — начала она.

— Я говорила с Еленой, — сказала я, не входя.

Этого хватило.

Она побледнела так резко, что даже не попыталась изобразить непонимание.

— Заходи, — тихо сказала она.

Я вошла.

Все было тем же: коридор, зеркало, вешалка, тапочки, которые она все равно поставила парой у стены, как будто я могла сейчас разуться и снова стать девочкой, пришедшей домой после школы. Я не сняла сапоги.

На кухне горел свет. На столе уже стояла чашка, и эта привычная мамина готовность встречать любой кризис чаем вдруг показалась мне почти невыносимой.

— Не надо ничего ставить, — сказала я, когда она машинально потянулась к чайнику.

Она остановилась.

Медленно села.

Я осталась стоять.

— Она сказала, что ты приходила и к отцу, — произнесла я. — И что ты решила за всех, как будет лучше. Как всегда.

Мама закрыла глаза.

Очень медленно.

Слишком медленно для человека, у которого есть простое опровержение.

— Это правда? — спросила я.

Она не ответила сразу.

А потом тихо сказала:

— Частично.

Я коротко, зло усмехнулась.

— Господи, даже сейчас ты не можешь просто сказать “да” или “нет”.

— Потому что это не помещается в “да” или “нет”, Лера.

— Ошибаешься, — сказала я. — Очень даже помещается. Ты приходила к отцу и требовала, чтобы он исчез из моей жизни? Да или нет?

Она смотрела на меня долго.

Потом кивнула.

— Да.

У меня внутри как будто что-то выровнялось окончательно.

Вот и все.

Еще одна правда.

Еще одна дверь, за которой больше нет тумана.

— Зачем? — спросила я. — Нет, не так. Не “зачем”, это я уже знаю. “Как ты себе это объяснила?” Вот что я хочу услышать. Как ты в своей голове оправдала то, что отрезала ребенку отца, а потом взрослой женщине — мужчину, которого она любила? Как ты вообще жила с мыслью, что имеешь на это право?