Книга Табакерка императрицы, страница 37 – Сергей Леонтьев

— Хорошо, – согласился Андрей, – я тоже в библиотеке поработаю. Давно пора за докторскую садиться.

— Вот и садись.

Олег поднялся.

— Побежал я. Думаю, скоро Белова возьмут. Вся милиция на ушах стоит. Убийство сотрудника они ему не простят. Как бы не пристрелили, когда брать будут.

— Ну и пусть пристрелят, вам-то он зачем живым нужен? – спросил Андрей.

— Как зачем? Он же только исполнитель, мы на заказчика без него не выйдем.

— Ну, выйдете вы на заказчика – и что? Он наверняка за бугром, ты сам сказал, что, скорее всего, во Франции. К суду привлечь не сможете.

— Подключим зарубежную агентуру, разворошим это змеиное гнездо, завербуем кого-нибудь. Будем знать, когда следующий исполнитель появится, подготовим ему достойную встречу.

— Ты думаешь, следующий появится? Пусть эта табакерка – историческая ценность, пусть она даже миллион фунтов стоит, всё равно сомнительно. Расходы явно немалые и риск…

— Как говорил Конфуций, не суди о ценности предмета по его внешнему виду: истинная ценность скрыта внутри.

— Ого! – изумился Андрей. – Я думал, вас в комитетской школе только стрелять, драться и шпионов ловить учат. А вы, оказывается, и китайских философов изучали.

— Ты даже представить себе не можешь, чему нас учили, – улыбнулся Олег. – Так вот, мы предполагаем, что дело не только в табакерке. Тут что-то ещё. Знать бы только что.

1942 год, Ленинград

Зима пришла рано и сразу с морозами. У тёти Нины голландской печки не было. Стояла «буржуйка», но она большую комнату плохо прогревала. К тому же одно окно выбило воздушной волной, когда во дворе снаряд разорвался. Они хоть и заделали окно войлоком, но все равно щели остались и из них сильно дуло.

Тётя Нина – сестра папы Миши – взяла Анну к себе, когда мама погибла, хоть уже была старая и часто болела. Она работала учительницей в школе, но осенью школа закрылась. Учеников почти не осталось: кого эвакуировали, кого убило при обстрелах, кто от голода умер. Анна тоже в школу не ходила, тётя Нина её учила русскому языку и алгебре.

Голод был страшный. Когда мамы не стало, Анна на огород уже ездить не могла и картошку не собрала. По карточкам иждивенцев им выдавали всего сто двадцать пять граммов хлеба на человека. И хлеб-то был не настоящий: из жмыха и обойной муки. Анна делила крошечный кусочек на три части – на завтрак, обед и ужин. И убирала в мамину табакерку, чтобы не съесть всё сразу.

Однажды у них случился праздник. От нечего делать Анна исследовала красивый старинный буфет, что стоял в комнате, и нашла на нижней полке большую супницу, а в ней засохший кусок настоящего довоенного хлеба. Они с тётей Ниной налили в супницу кипяток, добавили соли, и получился суп. А буфет, как ни жалко было, они разломали и сожгли в «буржуйке», когда самые холода настали.

Электричества не было, по вечерам они освещали комнату коптилкой, но очень экономно, потому что масло быстро заканчивалось, а достать его негде. А радиоточка работала, и по вечерам Анна садилась в темноте около тарелки репродуктора и слушала, как артистка Мария Петрова читает сказки о жарких странах, невиданных фруктах и добрых волшебниках.

В ноябре тёте Нине стало совсем плохо, она перестала вставать, только лежала на кровати и почти всё время молчала. А когда говорила, то ещё больше Анну пугала, называла её Катенькой, дочкой. Анна знала, что у тёти Нины была дочка, но умерла совсем маленькой.