Онлайн книга «Скайджекинг»
|
Доктор снова потянулся за бутылкой. — Хорош водяру лакать! – В интонации пациента прозвучала угроза. – И без того руки трясутся, как у припадочного. Смотри, криво зашьёшь – удавлю. Доктор с опаской посмотрел на раненого и продолжил процедуру. Развёрнутая в чулане частного дома операционная освещалась подвешенной к потолку тусклой лампочкой на проводе без абажура. В качестве операционного стола использовалась шаткая кушетка, застеленная грязной клеёнкой, с подставленным под один угол поленом взамен пропавшей ножки. Скальпелем был обычный кухонный нож. Дрожащими руками бывший хирург по прозвищу Эскулап, уволенный в своё время из больницы за пьянку, сапожной иглой с грубой нитью, больше подходящей для ремонта обуви, чем для сшивания чувствительных тканей живого человеческого организма, штопал раны своим пациентам. При всех недостатках у этой лечебницы имелось одно немаловажное достоинство: здесь не спрашивали паспортов с пропиской, и персонал не бежал к ближайшему телефону-автомату сообщать в ментовку о появлении клиентов с ножевыми, огнестрельными и прочими небытовыми ранениями. Эскулап сделал последний стежок, осмотрел работу, довольно крякнул, плеснул из бутылки на свежий шов. Остатки водки употребил по прямому назначению. — Ну всё, до свадьбы заживёт. Сейчас перевяжу, через недельку загляни – нитки сниму. — Через недельку я отсюда далеко буду, – сообщил раненый. – Сегодня у тебя перекантуюсь, завтра утром уйду. — Кантуйся, – пожал плечами Эскулап, – послеоперационная свободна, только она у меня не очень комфортная. — Плевать! На, держи. – Пациент протянул доктору два червонца. – За лечение, и купи чего-нибудь пожрать. Да, и в киоске на углу купи сегодняшнюю «вечёрку». — Прессой интересуешься? – спросил Эскулап. — Не твоё собачье дело… Павел Лопатин, по прозвищу Пианист, самовольно покинувший весной колонию строгого режима, читал заметку в газете «Вечерний город» и криво улыбался. Ему опять повезло, как тогда, во время переправы через Колыму. Утрата ходячего запаса провизии – Хрюни – была серьёзной потерей. Зато менты решили, что оба беглеца утонули, и погоню прекратили. Сто пятьдесят вёрст по тайге не каждый выдюжит. Он выдюжил. Жрал что попало, даже дохлыми мышами не брезговал. С волками дрался, потом убитого им волка жрал. Через три недели еле живой к жилью выполз. И все эти три жуткие недели, тёмными холодными ночами и не менее холодными днями, под завывания ветра и волчий вой, его грело и заставляло вновь подниматься и идти воспоминание о камушках, которые они взяли на последнем налёте у ювелира. Камушки при обысках не нашли, и никто в банде не знал, где они. Знала только верная подруга Клава, которая поклялась хранить их до возвращения Пианиста. Мысль о том, что Клава клятву не сдержала, Лопатин гнал прочь, как бродячую, паршивую собачонку. Но вместо камней верная подруга навела на него наряд милиции. И снова река выручила, все следы смыла. В газете написано, что он утонул. И это хорошо. Пусть Клавка так думает. Сейчас он немного оклемается, потом явится к ней с того света. Пианист представил, как ужас перекосит когда-то красивое лицо, как задрожат мелко губы, он вопьётся в эти губы последним поцелуем и всадит стерве заточку под затылок, будет смотреть в стекленеющие глаза. |