Книга Четыре дороги домой, страница 9 – Лебрута алей Ла

— И как? — спрашивает Борис.

Пожимаю плечами.

— Если бы знал — рассказал бы.

Поднимаю чашку.

— За Гиви. За всех нас, кто не знает, как жить дальше. И за Камчатку, которая не даёт ответов, но задаёт правильные вопросы.

Пьём.

Чай горячий, терпкий, с привкусом дыма и камчатских трав.

И молчим.

Потому что иногда молчание — единственный честный ответ.

Ночь.

Не сплю.

Стою у окна, смотрю на вулкан. Корякский — красавец, шесть тысяч метров, последний раз извергался в две тысячи девятом. Сейчас спит. Как и весь город. Как и весь полуостров, если не считать медведей, которые скоро уйдут в спячку, и рек, которые не спят никогда.

В кармане — четыре телефона.

Все выключены.

Последняя ночь тишины.

Завтра — Москва. Лия. «Гоги, ну наконец-то». Харчо на плите. Ресторан, который требует внимания. Сын, который давно вырос и смотрит на меня как на партнёра, а не как на отца. Дочь, которая живёт в Париже и звонит раз в месяц.

Послезавтра — Подмосковье. Марина. «Гоша, как съездил?». Девочки-близняшки, которые уже не близняшки, а подростки с тиктоками и парнями. Сын Марк, который...

Стоп.

Марк.

Программист. Двадцать пять лет. Не мой биологически — от первого мужа Марины, который исчез до рождения. Я растил его с десяти лет. Он называет меня папой.

Он хороший парень.

И он... встречается с кем-то.

Марина говорила. Недавно. «Гоша, у Марка кто-то появился. Старше его. Он не рассказывает, но я вижу — счастлив».

Старше его.

Почему эта деталь застряла в голове?

Почему я думаю об этом сейчас, посреди камчатской ночи, глядя на вулкан?

Не знаю.

Или знаю — но боюсь додумать.

Некоторые мысли лучше не заканчивать.

Некоторые дороги лучше не начинать.

Утро.

Аэропорт Елизово.

Маленький, уютный, с магазинчиком сувениров, где продают магнитики с медведями и консервы из красной икры. Борис покупает всё подряд — для коллег, для соседей, для женщины, которая убирает его квартиру. Щедрый человек Борис. Три развода — и до сих пор верит в подарки.

Вахтанг звонит жене. Говорит на грузинском, тихо, нежно, с улыбкой, которая делает его лицо моложе на двадцать лет. «Диах, чемо сикварули (Да, моя любовь)... Диах, сахлши мовдивар (Да, еду домой)... Ме шен миквархар (Я тебя люблю)».

Одна жена. Одна любовь. Одна жизнь.

Как просто.

Как сложно.

Серёга читает книгу. Всё ту же, про выживание. Или другую — не вижу обложку.

А я сижу и смотрю в окно.

На взлётную полосу.

На самолёт, который через час унесёт меня обратно.

В мою жизнь.

В мои четыре жизни.

— Гоги, — голос Вахтанга, — ты чего такой мрачный?

— Не мрачный. Задумчивый.

— Разница?

— Мрачный — это когда плохо. Задумчивый — когда не знаешь, плохо или хорошо.

Он кивает. Садится рядом.

— Дзмао, — говорит тихо, — я тебя тридцать лет знаю. И последние дни ты сам не свой. Что происходит?

Смотрю на него.

Мой кузен. Сын маминой сестры. Мы вместе росли — каждое лето в деревне, каждую Пасху на кладбище, каждую свадьбу за одним столом. Он знает меня лучше, чем кто-либо.

И не знает совсем.

— Вахтанг, — говорю я, — ты когда-нибудь хотел быть другим человеком?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Зачем? Я — это я. Другого не будет.

— А если ты — это несколько человек? Если ты сам не знаешь, какой из них настоящий?

Он смотрит на меня долго. Внимательно.

— Гоги, — говорит он наконец, — ты или пьян, или влюбился, или сходишь с ума. Что из трёх?