Книга Цельсиус, страница 134 – Андрей Гуртовенко

Я наклоняюсь к нему. Целую его. Я погружаюсь в него. Выдавливаю в него немного своего тела. Своих самых нежных оттенков. Персиковый, золотистый, сливочный, палевый… Перемешиваю и снова выдавливаю. Перемешиваю и выдавливаю. И так много раз. Я готова отдать ему всю себя, без остатка. Готова превратиться в пустой использованный тюбик.

Наконец я осторожно отстраняюсь от Никиты. Замираю. Смотрю на результат.

Его грудь светлеет. На ней начинают вибрировать теплые краски. Я вижу их. Я ощущаю их. Не только ладонями. Всей своей кожей. Вот и хорошо. Вот и славно. Я обнимаю Никиту. Прижимаюсь к нему что есть силы. Мое сердце бьется синхронно с его. Мои мысли переплетаются с его сновидениями. Мое дыхание использует его легкие. И все это будет продолжаться целую вечность. И даже чуть дольше.

Мягкие бархатистые волны одна за другой набегали на расслабленную неподвижность и негу, приносили с собой легкое покачивание, обманчивое ощущение нескончаемости фантастических снов, и эти несколько секунд перед пробуждением были самым важным, что когда-либо с нами случалось, потому что только в этот момент мы и могли себя выбирать. Могли продолжить идти, утвердив ногу на протоптанную предыдущими днями тропинку, или же решиться взглянуть на мир с его обратной, еще невиданной никем стороны. И пусть мало кто сомневается, что пробуждение сродни рождению, мы снова и снова отчего-то рождаем одних лишь себя.

Я открыл глаза и увидел спящую Жанну, теперь стало понятно, почему вся правая сторона у меня затекла – Жанна намертво вжалась мне в бок, оплела мое тело волосами, руками, ногами, будто опасалась, что под утро я выдохнусь, словно зыбкий предрассветный туман. Она была идеальна, безотносительно, без оговорок, каноны красоты все до единого были недостаточно для нее хороши, и я поймал себя на том, что смотрю сейчас на нее совсем отстраненно, словно на дошедший с античных времен, за пуленепробиваемым стеклом артефакт. И чем дольше я разглядывал ее, тем спокойней у меня становилось на сердце, – наверное, так и должен действовать на человека абсолютный шедевр. И единственное, что не давало мне окончательно замедлиться, остановиться, это кожа Жанны, точней ее цвет. Она изменилась за ночь, будто бы слегка потускнела, подрастеряла свою всегдашнюю здоровую свежесть, свой ласковый свет. Мне даже почудился на лице Жанны какой-то пепельно-серый оттенок – наверное, особенности освещения плюс мой чересчур пристальный взгляд.

Внимание прыгнуло с лица Жанны на потолок и на стены, нет, не прыгнуло – неспешно перетекло. Сердце бьется все медленней, кровь останавливается, и дыхание… Может быть, мне удастся теперь обойтись совсем без него? Я перестаю дышать, но не замечаю никаких изменений – мое молчащее тело все так же генерирует тягучий и вязкий покой. Взгляд ползет по стене, скользит безразлично по зеркалу, но спросонья даже зеркало не в состоянии ничего отразить.

Жанна, сон, у нее что-то с кожей, впрочем нет, я про зеркало; нет, не это, другое, и на самом деле я – это вовсе не я; заторможенность, нет, назовем ее замедлением; нет, не знаю, мне не хочется больше ничего себе объяснять. Даже странно, какое оно, мое откровение; незаметно подкралось, беззвучно окутало, тихо сплелось. И вползло в меня, беззащитного, слабого, сонного; веки дрогнули, и тотчас онемела рука. Хотя нет, на моей руке Жанна, поэтому; и вообще – разве важно, кто из нас, где, почему и зачем. Нужно просто сгустить себя, остановить, сконцентрировать; слава богу, дыхание не мешает мне больше и внутри ничего не болит. Это дрожь, дрожь ушла, мне лучше, я наконец-то поправился; дрожи нет, я здоров, только очень, очень хочется спать.