Книга Бывшие. Второй раз не сбежишь!, страница 35 – Дана Дейл

— Если хочешь убить, надо выше целится, а так, задела по касательной.

— Тебе надо в больницу, если я сделала что-то неправильно, я никогда…

Герман со стоном поднимается с кресла, медленно, будто каждый сантиметр движения ему даётся сквозь пламя. Поправляет закатанную байку, взгляд опущен… Но это спокойствие, иллюзия. Я это чувствую кожей. Я стою, как провинившийся ребёнок на минном поле. Мне хочется исчезнуть, провалиться, обратить себя в пыль и рассеяться сквозняком. Но он… Не даёт мне такого шанса. Одним резким движением хватает меня за шею. Не больно, пока. Но достаточно, чтобы дыхание сбилось. Он тянет меня ближе, вплотную, так, что я чувствую жар его тела, пульс злости в кончиках пальцев, и взгляд… Господи, этот взгляд. Там не просто злость. Там обида, ярость, и что-то ещё, такое страшное, что я замираю.

— Если ты думаешь что твои слёзы меня тронут, ошибаешься. Пошла!

Он грубо выволок меня в коридор. Я видела, как он идёт, медленно, натужно, будто каждое движение режет его изнутри. Боль держала его за ребра, но упрямство, за шею. Пока мы шли, дежурный и остальные сотрудники таращились на меня так, будто я только что выпрыгнула из кровавого фильма ужасов. А потом, взгляды перетекали на Германа. На его байку, где расплывалось кровавое пятно. Он дотащил меня до камеры, распахнул её и с силой запихнул меня внутрь. Решётка захлопнулась с грохотом приговора. А потом, он ушёл. Не обернулся. Только шаги, тяжёлые, упёртые, растворились в тишине.

— Если бы я его убила?!

Я рухнула на скамейку, будто меня выключили. Ладони тут же закрыли лицо, не от стыда, а чтобы не видеть. Ничего. Потому что видеть сейчас, это чувствовать боль в полный рост. Где-то внутри всё сжималось, как будто там включили медленный пресс. Глухо, мучительно, без шанса вдохнуть. Я раскачивалась, как сломанная кукла в кресле качалке, шепча вполголоса, «С ним всё будет хорошо… Он сам сказал… Порез не серьёзный…» Слова крутились в голове, как заклинание, пустое, но единственное, что держало на плаву. И вдруг, снова шаги в мою сторону, от которых я испуганно вскочила на ноги.

— Держи, приведи себя в порядок.

Он бросил пачку салфеток почти мне в лицо, не просто кинул, а будто плеснул укор в упаковке. Я машинально поймала их и тут же принялась яростно тереть ладони, кожу, лицо, смывая кровь, страх и остатки собственного безумия. Я даже не поднимала взгляд, не надо. Его внимание давило сильнее стены, я чувствовала его глазами каждый свой вздох, каждое неловкое движение. Как рентген, только с яростью вместо лучей.

— Почему?! Почему она так тяжело оттирается?!

Немного уворачиваюсь в сторону, там более освещенный участок и свет падает намного лучше.

— Чтобы ты помнила чья кровь на твоих руках, теперь будешь жить с этим до конца жизни.

— Я же сказала тебе! Я не специально! Мне жаль! Искренне жаль!

Разворачиваюсь к нему и буквально кричу задыхаясь.

— Ты не знаешь что такое жалость и никогда не поймешь этого чувства, ты бездушная... Наглая... Бессердечная…

— Хватит!

Прерываю его.

— Надменная сука!

Он заканчивает свою мысль и играет пугающе скулами.

— Спасибо что лишний раз напомнил мне кто я такая.

Мы стоим напротив, будто на поле боя. Взгляд в взгляд, сталь в сталь. Его глаза сверлят мои, цепляются, отчаянно, до боли. Неужели это действительно я? Всё из-за меня? Я, та самая, кто разрушает всё, к чему прикасается? В груди ворочается липкое, уродливое чувство. Проглоченная ярость и вина, разбавленные обидой, как кислород с дымом. Его слова жгут, не просто обжигают, а будто взрываются под кожей. Я поворачиваюсь к нему лицом, прямо, честно, почти вызывающе, и внутри всё клокочет. Хочется завыть, по-звериному, на весь участок, чтобы разорвать в клочья это душевное мясо. Чтобы хоть на секунду заткнуть мысли, которые душат изнутри. «Я чудовище. Я чудовище. Я чудовище.» Руки продолжают вытирать кровь. Пятна. Напоминания. Как будто если ототру до последней капли, сотру и вину. Но салфетки закончились. Я использовала почти всю пачку на попытку отмыть то, что отмыть невозможно. Собрала смятые, алые, как куски чужой боли, и с яростью швырнула их в мусорку. Как будто так можно было выбросить всё вместе, страх, стыд и желание исчезнуть.