Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 13 – Альма Смит

— Не знаю, — сказала я честно. — Но теперь она моя.

Вечером я не могла есть. Тетя Зара не стала настаивать. Она пила чай, смотрела на огонь в печи.

— Зло, — сказала она вдруг, — часто думает, что оно умнее добра. Что оно может использовать доброту как ступеньку. И забывает, что правда — она тяжелая. Как булыжник. Ее можно спрятать в карман, но однажды она порвет этот карман и упадет на ноги тому, кто ее спрятал.

Она посмотрела на меня.

— Не торопись бросать этот булыжник. Прицелься. Чтобы наверняка.

Я сжала телефон в кармане. Он был теплым, как живой.

— Я не буду бросать, — прошептала я. — Я буду держать. Пока не придет время.

И впервые за многие дни я почувствовала не бессилие, а силу. Страшную, тихую силу того, кто больше не боится. Потому что ему уже нечего терять. И есть что отнять у тех, кто отнял у него все.

Прошла неделя с того дня, как я нашла записи. Я жила как в тумане. Руки делали свою работу — носили воду, доили корову, пололи грядки. А голова была там, в прошлом, в звуках их голосов. Я повторяла их разговор слово в слово. Каждую паузу. Каждую интонацию.

Тетя Зара заметила мое состояние. Но ничего не сказала. Просто однажды вечером поставила передо мной кружку горячего травяного чая с медом.

— Пьешь как лекарство. Медленно. Маленькими глотками, — сказала она.

Я послушалась. Сладкий, терпкий вкус разлился по телу. Стало чуть легче.

— Он всегда помогает? — спросила я.

— Нет. Но дает силы дождаться утра. А утро всегда приносит что-то новое.

Утро принесло гостя. Вернее, не гостя, а соседа. Старика Махмуда, о котором она говорила. Он пришел за солью — у него, видимо, закончилась.

Махмуд был низенький, сухонький, с бородой как из ваты. Но глаза — черные, живые, всевидящие. Он поздоровался с тетей Зарой, кивнул мне, внимательно посмотрел, но не стал спрашивать, кто я. Как будто уже все знал.

Пока тетя ходила за солью, он сидел на лавочке у крыльца и курил самокрутку. Молча. Потом кашлянул и сказал, глядя куда-то вдаль:

— Джамбулат говорил. Про тебя. Говорил, несправедливость большая вышла.

Я онемела. Не ожидала, что здесь, в горах, кто-то может что-то знать. И тем более — сочувствовать.

— Он… он что именно говорил? — осторожно спросила я.

— Что хорошую девушку в грязь втоптали. А настоящие грешники — те при параде ходят. — Он тяжело вздохнул. — Жизнь. Она часто кривая бывает. Но у нее длинная память. Зло, как плохой зуб — рано или поздно заболит.

Тетя Зара вышла, отдала ему пачку соли. Он поблагодарил, встал.

— Если что нужно — скажи. Мой внук, Халид, на машине раз в неделю приезжает. Молодой, с городом связан. Может, передать что надо. Или привезти.

Он ушел, оставив после себя запах табака и странное чувство — я не была одна. Кто-то еще знал правду. Или ее часть. Это меня и ободряло, и пугало.

Через три дня приехал Халид. Я увидела его, когда выносила мусор. Молодой парень, лет двадцати пяти, на старой, но бойкой ниве. Он выгружал из багажника мешки с мукой, сахаром. Увидел меня, смутился, кивнул.

Тетя Зара позвала меня помочь. Мы переносили продукты в кладовку. Халид был сильным, молчаливым. Но когда наши руки случайно коснулись у мешка, он быстро отдернул свою, как обжегся.

Потом он пил чай с тетей на кухне. Я слышала обрывки разговора. Он работал в городе в автомастерской. Привозил деду то, что нужно.