Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 22 – Альма Смит

Прощаясь с тетей Зарой, я вдруг расплакалась. Впервые за все время. Не от боли, а от благодарности. Она обняла меня сухими, сильными руками.

— Не сгибайся. И не озлобляйся. Помни, кто ты есть на самом деле. Не дай им это украсть.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы сели в ниву Халида. Я смотрела в заднее стекло, как когда-то смотрела на родной дом. Дом тети Зары уменьшался, растворялся в скалах. Мое последнее убежище.

Теперь — вперед. В хаос, который я сама и создала. Навстречу их гневу и своей неизвестной судьбе. С одним оружием — правдой, которая уже начала жечь им души.

Город встретил меня серым дождем и запахом бензина. Халид довез до проходной фабрики — длинного унылого здания из рыжего кирпича. Свистки, гудки, толпы людей в одинаковой синей спецодежде.

Комната в общежитии была на четвертом этаже. Две кровати, два шкафчика, стол у окна. Обои в пятнах, линолеум стертый до дыр. Но чисто. Моя соседка, Лейла, оказалась круглолицей веселой девушкой из дальнего аула. Она работала здесь третий год.

— Место не сахар, но жить можно, — сказала она, помогая мне разложить вещи. — Главное — начальство не злить и график соблюдать. Работа тяжелая, но платят исправно.

Я кивала, почти не слыша слов. Гул города за окном давил на виски. После горной тишины это был настоящий адский шум.

На следующий день меня оформили. Дали спецовку, ботинки, пропуск. Цех пошива спецодежды. Бесконечные ряды швейных машин. Грохот, мерцание ламп дневного света, запах ткани и масла. Меня посадили за оверлок — обрабатывать края брюк. Старая женщина, мастер смены, показала за пять минут, что делать. Потом оставила одну.

Руки помнили движения — я ведь шила дома, себе и сестре. Но здесь нужна была не аккуратность, а скорость. Ноги давили на педаль, игла бешено стучала, ткань уползала из-под пальцев. К концу смены глаза слипались от усталости, спина ныла, а в ушах стоял звон.

Я возвращалась в комнату, ела что-то наскоро и падала на кровать. Не было сил даже думать о мести, о записи, об Исламе. Была только животная усталость и сон, как черная яма.

Так прошла неделя. Я стала автоматом. Вставала по звонку, шла в столовую, работала, возвращалась, спала. Лейла пыталась разговаривать, звала в магазин, но я отмахивалась. Мне нужно было стать невидимкой. Рабочей силой без лица и прошлого.

Но однажды вечером, когда Лейла ушла на свидание, я достала телефон. Села на кровать у окна и зашла в соцсеть через фантомный профиль Дианы.

Тишина. В профиле Эльвиры — ни новых фото, ни постов. Как будто ее заморозили. Зато в профилях общих знакомых кипела жизнь. И шепот. Я читала между строк.

Одна девушка, Сабина, выложила фото с семейного чая. Подпись — Как хорошо, когда родные вместе, несмотря на все бури. На фото были ее родители, брат. И на заднем плане, с размытым лицом, — Эльвира. Сидела с опущенной головой.

Другой, дальний родственник, написал статус — Честь семьи — не пустые слова. Иногда нужно жестко чистить свое дерево, чтобы гнилая ветка не погубила весь ствол. Кто-то в комментариях спросил — намек понятен, соболезную. Он ответил — Не мне судить, но факты есть факты.

Значит, волны пошли. Правда, пусть и в искаженном виде, просачивалась наружу. Руслан, видимо, не стал молчать. Или отец, в ярости, не смог скрыть причину скандала.