Книга 8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера, страница 112 – Виктория Рогозина

Злость на себя, на свою трусость, на эту ложь, которая разрушила всё. Он резко схватил ближайший тяжёлый стул и с силой швырнул его в стену. Глухой удар разнёсся по комнате. Дерево с треском отскочило, оставив вмятину.

Антон, наблюдавший за этим, даже не шелохнулся, лишь чуть приподнял бровь и, спустя секунду, сухо заметил:

— Похоже, разговор прошёл не слишком удачно.

Демид тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть всё это, вернуть время назад, но было поздно.

— Присмотри за ней, — хрипло сказал он, не глядя на друга.

Антон молча кивнул, поднялся и без лишних слов вышел, оставляя его наедине с тишиной… и последствиями собственных решений.

Работа стала для Аварии Калининой единственным островком, на котором она ещё могла удержаться, не позволяя себе окончательно утонуть в том хаосе мыслей и чувств, что накрывали её с пугающей регулярностью, стоило лишь на секунду ослабить внутреннюю защиту и позволить себе вспомнить.

Прошло уже две недели с того вечера, когда Демид, с тем самым тяжёлым взглядом и сдавленным голосом, покинул её квартиру, оставив за собой не просто тишину, а зияющую пустоту, в которой каждое воспоминание звучало болезненным эхом.

Она до сих пор не могла привести мысли в порядок. Не могла выстроить в голове хоть сколько-нибудь логичную картину произошедшего. Не могла понять — зачем. Зачем он солгал? Зачем так долго молчал? Зачем позволил всему зайти так далеко, если изначально знал, чем это обернётся?

И в то же время, как бы она ни пыталась оттолкнуть эту мысль, как бы ни злилась на себя за слабость, внутри всё равно жило упрямое, почти отчаянное желание верить — верить в то, что его слова о чувствах не были ложью, что за всем этим стояло не холодное расчётливое решение, а страх… тот самый страх, о котором он говорил.

Но каждый раз, когда она позволяла себе сделать шаг в сторону этого доверия, перед глазами всплывало одно простое, безжалостное слово — ложь.

И всё рушилось.

В ту ночь она плакала до изнеможения, до дрожи в руках, до ощущения, будто сердце действительно рвётся из груди, не выдерживая того, что на него обрушилось, и даже не пыталась себя остановить, потому что иначе просто не смогла бы дышать.

Коржик тогда не отходил от неё ни на шаг — тыкался тёплой мордочкой в щёку, в плечо, в ладони, тихо мурлыкал, будто пытался собрать её обратно из осколков, и от этого становилось только больнее и… немного легче одновременно.

Утро встретило её тяжёлой, вязкой пустотой. Она была разбита, опустошена, но всё равно встала, потому что нужно было работать. И с тех пор она работала почти механически, с той самой упорной, почти отчаянной сосредоточенностью, которая не оставляет места лишним мыслям, не даёт им разрастись до катастрофы. Тексты, переводы, правки, дедлайны — всё это выстраивало вокруг неё своеобразный каркас, удерживающий от падения. В приют она продолжала ездить три раза в неделю, как и раньше, словно цепляясь за ту часть своей жизни, которая оставалась неизменной, привычной, настоящей, и там, среди тихого шуршания лап, мягкого мурчания и осторожных прикосновений, ей становилось немного легче. Юру она упорно игнорировала. Не отвечала на вопросы, не вступала в разговоры, не давала ни единого шанса приблизиться. И он, словно почувствовав эту стену, не ломился в неё с прежней настойчивостью, но и не исчезал — выжидал, наблюдал, иногда бросая на неё взгляды исподлобья, от которых становилось не по себе.