Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 65 – Софа Ясенева

— Вам плохо? Может, нашатырь? — участливо интересуется врач.

— Нет, всё в порядке. — Голос выходит хриплым, словно чужим. — А что с Кариной? Как она?

Тут улыбка сползает с лица Эллы Антоновны, успеваю прочитать имя на бейджике. Плечи её выпрямляются, взгляд становится официально-сдержанным. От одного этого жеста у меня перехватывает дыхание.

— Идёт операция. Пока новостей нет.

Дальше я уже не слушаю. Слова проходят мимо, как будто они на другом языке. Я понимаю только одно: если нет новостей, значит, Карине тяжелее всех. Значит, борьба продолжается, а я могу только стоять под дверью и надеяться, что она справится.

Это сводит с ума.

Сил метаться по коридору больше нет, я измотан так, что мышцы ноют просто от того, что я стою. Кажется, моё сердце сейчас там, вместе с ней, на том холодном операционном столе, где она борется за жизнь. А я — всего лишь оболочка, которая продолжает функционировать постольку-поскольку. Какая-то биологическая тень, потерявшая смысл.

Чудовищное чувство вины разрывает грудь. Оно горячее, едкое, как кислота. Ни один аргумент врача скорой, ни одно рациональное объяснение не помогает.

Я всё равно причастен. Если бы я не сорвался, если бы мы не ругались… если бы я был внимательнее… если бы…

Когда спустя какое-то время ко мне снова подходит та же врач и приглашает к сыну, я поднимаюсь автоматически, будто меня дёрнули за ниточку. Но первым делом снова интересуюсь состоянием Карины. Это сильнее меня.

— А как жена?

Элла Антоновна на секунду задерживает взгляд, и по её глазам я понимаю — новости такие, что их нельзя сказать легко.

— Она потеряла много крови, делают переливание, операция идёт.

От этих слов меня будто вышибает из реальности. Сын — живой. Но Карина…

Карина всё ещё борется. И я даже не могу быть рядом, не могу держать её за руку, не могу сказать ни слова.

Прохожу за Эллой Антоновной в отделение, слушая краткий отчёт.

— Ребёнок в полном порядке, — говорит она. — Кислорода не требовал, дыхание ровное, показатели хорошие. Немного маловесный для срока, но ничего критичного. Хотите увидеть?

Хочу? Странный вопрос. Конечно.

Руки дрожат, пока я надеваю халат и шапочку. Ведут меня в светлую комнату с прозрачными кювезами по стенам. И вот — мой. Мой.

Маленький, розовый, сжатый в смешной комочек. Мою голову в этот момент просто выносит. Это мой сын. Наш сын.

Он морщит нос, дёргает крохотной рукой. Живой. Настоящий. И не такой уж маленький, как я себе представлял. Борется. Держит удар судьбы лучше взрослых.

— Можете попробовать взять, — говорит медсестра, — но аккуратно, поддерживайте голову.

Я боюсь даже прикоснуться, вдруг сделаю что-то не так. Но тяну руки, и она укладывает его на мои ладони, словно мне доверили драгоценность.

И он такой тёплый. Такой лёгкий. Такой родной.

Меня просто ломает. Ком в горле встаёт такой, что невозможно говорить.

— Как назовёте? — спрашивает медсестра.

— Не знаю… — шепчу. — Мы хотели выбрать вместе. Но… Карина пока в реанимации.

Она кивает мягко.

Я смотрю на сына, он распахивает глаза, тёмные, как ночное небо. И мне кажется, что в них и её взгляд, и её сила.

— Папа тут, — говорю ему. — Я тебя не отпущу. Ты только держись… и мама тоже. Я буду с тобой. Я обещаю.

Он тихонько кряхтит, будто понимает. Ротик вытягивается трубочкой. И я понимаю, что не хочу его отпускать ни на секунду.