Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 72 – Софа Ясенева

На следующий же день мы приезжаем в больницу и навещаем Рину в палате.

Первое, что я чувствую, когда прихожу в себя, — обжигающая боль в животе. Она тянет, рвёт, будто внутри прошла настоящая мясорубка, и меня пропустили через неё без наркоза. Каждый вдох отдаётся резью, такое ощущение, что лёгкие наполовину заполнены льдом. Я даже не уверена, что мои внутренности вообще на месте, что меня не разрезали пополам и не собрали заново в неправильном порядке.

А ещё мне очень трудно дышать. Воздуха будто мало, он царапает горло и застревает где-то в груди.

Где-то рядом пищат приборы, резкие, настойчивые, слишком громкие для моего состояния. Хочется попросить, чтобы их отключили, выключили весь этот шум, который даёт по мозгам и не даёт даже собраться с мыслями. Но вместо просьбы выходит жалкий хрип.

Медсестра замечает движение моих губ. Быстро подходит, наклоняется надо мной, что-то говорит куда-то в сторону, и почти сразу вокруг меня поднимается суета. Проверяют показатели, светят в глаза фонариком, меряют давление. Кто-то аккуратно вынимает из горла трубку — неприятное ощущение.

— Карина Витальевна, вы меня слышите? Если больно говорить, можете просто кивнуть.

Я киваю. Это движение даётся тяжело, будто голова весит десять килограммов.

— Рады вашему возвращению, — говорит врач, и в его голосе есть что-то искреннее, неформальное. — Вы большая умничка, что выкарабкались.

Я моргаю, пытаясь уловить смысл. Пока не понимаю, к чему он клонит, и что вообще произошло. Последнее, что помню, — кухня, разговор с Вадимом, его раздражённый голос, моя собственная злость… А потом — темнота.

— Р… ебёнок? — пытаюсь спросить. Горло сухое, как пустыня, и выходит только одно слово.

— С сыном всё хорошо, — мягко отвечает врач. — Отличный, крепкий малыш. Он сейчас с вашим мужем.

Сын. Мой. У меня внутри что-то дрожит, облегчение, страх, радость, всё сразу.

— Когда? — едва слышно сиплю. Вопрос сам по себе бессмысленный, но другого я пока не могу.

Врач улыбается.

— Хотите его увидеть?

Снова киваю. На этот раз отчаянно, как будто от этого зависит моя жизнь.

— Я сообщу Вадиму Александровичу. Он сможет навестить вас завтра, когда переведём вас в палату.

— Сегодня, — выдыхаю. Не просьба — мольба.

— Правилами запрещено посещение тут, — спокойно говорит он.

И вот тут меня накрывает. Тяжело, как волной. Горло сжимает так, что боль в животе уже не кажется самой страшной. Мне просто до ломоты в груди необходимо своими глазами увидеть сына. Убедиться, что он правда в порядке, что он дышит, что Вадим держит его уверенно, что всё… что всё не зря.

Слёзы подступают внезапно. Горячие, едкие. Я не могу их остановить, у меня даже сил нет попытаться. Они сами катятся по вискам.

Медсестра поправляет одеяло и тихо говорит:

— Не стоит расстраиваться. Воспринимайте это как передышку. Немного придёте в себя, наберётесь сил. Ребёнок требует много энергии, которой у вас сейчас нет.

И в этом она права. Я чувствую себя настолько слабой, что не уверена, смогу ли поднять руку. Даже повернуть голову — уже подвиг.

Но приходится подчиниться. Сейчас у меня нет другого выхода. Только ждать. Ждать до завтра, будто это не сутки, а вечность.

Тем более, что мне ставят какую-то капельницу, и я уплываю в странное пограничное состояние между сном и явью. Голова становится лёгкой, будто отделённой от тела. Звуки вокруг то приближаются, то отдаляются, как через воду. Слышу, что заходят люди, кто-то тихо переговаривается у кровати, меня перекладывают, что-то регулируют. Иногда будто даже чувствую прикосновение к руке, но не уверена, что это не сон.