Книга Невеста с придурью, страница 31 – Людмила Вовченко

Анна села, сунула ноги в чулки и, морщась от холода, подошла к стене. Поднесла ладонь к щели между брёвнами. Пальцы сразу поймали струйку ледяного воздуха.

Вот.

Не показалось.

Она медленно провела рукой выше. Потом ниже. Мох между брёвнами был где-то втоптан глубже, где-то высох, где-то съёжился, а местами его и вовсе будто не хватало. Не дом, а решето в красивом меховом воротнике.

— Ничего, — тихо сказала Анна стене. — Я тебя поняла.

Сказала — и сама усмехнулась. Если бы кто-то в её прошлой жизни увидел, как она стоит в чужом средневековом доме и обещает стене войну, её бы, пожалуй, оставили без кофе на неделю для профилактики безумия.

Она заплела волосы, умылась ледяной водой так резко, что перехватило дыхание, и вышла в горницу.

Беатриса стояла у стола, уже в тёмном платье и меховом жилете, и резала крупный круг сыра. У очага парило молоко. На лавке лежали два мешка шерсти, один распоротый по шву. Рядом — старые наволочки и деревянная кадка.

Алис, сонная и хмурая, как недовольная кошка, таскала из кладовой сложенное бельё.

Беатриса, не поднимая головы, сказала:

— Сегодня у тебя руки от вчерашнего не отвалились?

— Пока держатся.

— Хорошо. Значит, сможешь ими работать.

Анна подошла ближе к мешкам.

— Это на подушки?

— На них. И на тюфяки. И на всё, что ты вчера успела обругать глазами, даже если ртом ещё не сказала.

Алис тихо фыркнула.

Анна села на край лавки, взяла клок шерсти, повертела в руках. Та была разная: грубая, мягче, спутанная, с репьями, соломой, сухими травинками, сором. Запах от неё шёл пыльный, тёплый, животный.

И сразу же, почти в ту же секунду, внутри вспыхнуло знакомое: сортировать. Грубое отдельно, мягкое отдельно. Перебрать. Просушить. Распушить. Не валить всё в одну кучу, иначе потом спина проклянёт и ночь, и подушку, и весь род Монревелей до седьмого колена.

Анна нахмурилась, но на этот раз не испугалась. Мысль пришла — хорошо. Значит, будет польза.

— Если это всё набивать вместе, — сказала она, ещё глядя на шерсть, — подушка получится комом.

Беатриса отложила нож.

— Она и сейчас комом.

— Вот именно.

Алис уставилась на неё с таким видом, будто от мешка с шерстью внезапно заговорила коза.

— И что, госпожа, — протянула она, — вы теперь ещё и в шерсти понимаете?

Анна подняла глаза.

— Пока только в том, что на комке спать плохо.

— А раньше вам и на грязи спалось сладко.

Ответ был быстрый, колкий, и в нём жила не столько злость, сколько старая обида человека, который много лет поднимал за госпожой рубахи и подушки, а благодарности не видел даже во сне.

Анна почувствовала, как в ней сначала по старой привычке поднимается резкость. Но потом эта резкость вдруг остыла и стала чем-то другим — почти взрослым пониманием.

Да. Эта девчонка её терпеть не обязана. И любить — тем более.

— Значит, и для тебя сегодня будет день новых впечатлений, — сказала она спокойно.

Алис моргнула.

Беатриса медленно отвела взгляд, будто очень внимательно рассматривала сыр, хотя уголок её рта дрогнул.

После завтрака они вынесли мешки во двор. Солнце вышло холодное, тонкое, без щедрости. На дальних склонах белели полосы старого снега. Возле сарая лежали ветки можжевельника, у колоды сохли полосы кожи, на жерди висели две шкуры — уже почти сухие, но всё ещё пахнущие зверем и дымом.