Онлайн книга «Детство в девяностых»
|
— Пойма-ал, — простонал Володька. — Так давай его сюда, — потребовала Лариска, — Вставай, нечего дурака валять. Будь ты мужчиной! Володя кое-как встал и, хромая, подошёл к Лариске. — Коляся моя! Испугался, малыш! Ой, лапочки поранил!.. Ну, ничего, сейчас мы тебе их полечим, — с этими словами Лариска понесла кота в дом. А Володя, грязный, в изодранной рубахе, с колючками в волосах, остался стоять, подпирая забор. Он был так жалок, что горячие слёзы гнева и обиды вскипели у Даши на глазах. Наплевав на запрет тётки Людмилы, она бросилась к нему, схватила его за локти, яростно затрясла. — Как, как ты можешь так унижаться перед ней, а? Как?! — плача, кричала Даша, — Она же злая, злая и жестокая, никого не любит, кроме кота своего и себя!.. — Что я могу сделать, сестрёнка? Сердцу-то не прикажешь… — Да она тебя у коврика дверного положит и каждый день ноги об тебя вытирать будет!.. — Ну и пусть! — отвечал Володька, — Я всё равно ничего не соображаю, как дурак становлюсь… Я жить без неё не могу… — Даша! Ты почему таз в сенях бросила? — вдруг раздался над ухом резкий окрик тётки Людмилы, — Я к тебе обращаюсь! Ты что, оглохла?.. Даша развернулась и полыхнула на тётку ненавидящим взором. — Слышу, не глухая! — отчеканила она. — Ты как со старшими разговариваешь? Сопля! — Сами вы сопля! — крикнула Даша и, не дожидаясь ответа, опрометью бросилась в дом. Глава 18 Ярким калейдоскопом пёстро-однообразных дней пролетело два месяца лета. Всё темнее становились ночи. Всё дождливее дни. Подоив вечером корову и сцедив сквозь марлю в банки парное молоко, баба Нюра зажигала в избе свет. Падала на лица тень от матерчатого абажура над столом. Семья садилась ужинать. — Ну, во имя отца и сына, да святаго духа! — крестились старики на образа в красном углу перед принятием пищи. Поколение их взрослых детей садилось за стол, не перекрестив лба. Лариска, то и дело поглядывая на ходики на стене, бежала к зеркалу красить глаза и губы. Валерка брал с комода одеколон «тройной», прыскался им, надевал свою единственную кожаную куртку — на тусовки. Рычали за окнами мотоциклы. Гогоча, влетали в избу размалёванные Ларискины подруги в компании Валеркиных друзей в одинаковых кожаных «косухах». — Дверь, заполошные! — кричала на них баба Нюра. Когда заканчивали ужин, а молодёжь шумной гурьбой уходила в клуб, в избе становилось тихо и даже как-то грустно. Баба Нюра зашторивала тёмные окошки, походя, отрывала на висящем на стене численнике очередной листок. — Пётр-Павел — час убавил… — комментировала она. — Илья-пророк — два часа уволок… Истончался численник. Даша грустно теребила в руках очередной листок календаря, отмечая, как укорачивается на каждом таком листке долгота дня. О, если бы можно было остановить время! Но нет, оно неумолимо. Вот уж и осень скоро, все разъедутся. Володю в армию заберут. И Кристины больше нет… В один из таких пронзительно-грустных вечеров Даша вышла из избы. Было уже совсем темно; по полю стлался туман. В такие вечера ей особенно хотелось плакать — о Кристине, к которой никогда не придётся больше ходить. О несчастном Володьке с его неразделённой любовью. О бедных своих, кротких родителях. О ушедших счастливых днях, которые никогда-никогда не повторятся… Словно в унисон её мыслям до Дашиных ушей доносилось стройное пение девушек. Пела Лариска, сидя со своей подружкой Иркой за плетнём. |