Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 21 – Лена Харт

Кусаю губы до боли, чтобы не расхохотаться в голос. Зрелище стоит всех моих страданий. Гордый мажор, наследник империи, передвигается по коридору так, словно у него между ног зажат лист фанеры. Его лицо при этом выражает такую степень сосредоточенного страдания, что я едва не скатываюсь на пол от восторга.

Егор останавливается прямо напротив моей портьеры. Его спина напряжена, плечи приподняты.

— Полякова, — раздаётся его голос. Подозрительно спокойный. Но в этом спокойствии угадывается приближающееся цунами. — Я знаю, что ты здесь. От тебя пахнет утюгом и дешёвым коварством.

Замираю. Как он меня почувствовал? Я же почти не дышу!

— Выходи, — командует он, и болезненная нотка всё-таки прорывается наружу. — Или я клянусь, заставлю тебя лично разглаживать это… это изделие из железобетона.

Медленно отодвигаю край шторы и выхожу на свет. Стараюсь сохранить лицо кирпичом, но губы предательски подрагивают.

— Ой, Егор, а что это с твоей походкой? — спрашиваю самым невинным тоном, на который только способна. — У тебя что, суставы заклинило от избытка аристократизма? Или решил примерить образ Робокопа перед завтраком?

Егор смотрит на меня своими холодными глазами, в которых сейчас мечутся молнии.

— Ты хоть представляешь, — цедит сквозь зубы, — что это ощущается так, будто меня пытаются кастрировать с помощью наждачной бумаги и оригами?

Он пытается слегка согнуть ногу в колене, чтобы продемонстрировать масштаб трагедии, но вместо этого всё его тело качается вбок с тем же грациозным хрустом.

— Видишь?! — шипит, едва не потеряв равновесие. — Я даже присесть не могу! Если сейчас начнётся пожар, я сгорю здесь самым нелепым образом в истории человечества!

Не выдерживаю. Громкий, истерический смех вырывается из моей груди. Я сгибаюсь пополам, хлопая себя по коленям.

— Оригами! — задыхаюсь. — Железный… железный дровосек! Егор, ты просто… ты просто шедевр прикладного искусства!

— Смейся, смейся, — делает шаг ко мне, и звук «хрусть» раздаётся особенно громко. — Знаешь, я долго думал, как мне поступить. Сначала хотел тебя придушить. Потом — вывезти вместе с твоей бабушкой и её томиком Байрона, но потом я понял одну вещь.

Завьялов останавливается в шаге от меня. Я перестаю смеяться, веселье мгновенно сменяется предчувствием чего-то опасного. От него исходит жар, а в глазах появляется тот самый тёмный, первобытный блеск, который я уже видела пару раз.

— И что же ты понял? — спрашиваю, пытаясь отступить назад, но портьера за моей спиной блокирует путь.

— Я понял, что комфорт — понятие относительное, — шепчет, наклоняясь так близко, что я вижу каждую ресничку на его глазах. — И если ты так сильно хотела, чтобы я почувствовал твёрдость… что ж, ты своего добилась. Но знаешь, в чём главная проблема твоей диверсии?

— В чём? — голос садится до шёпота.

— В том, что я терпеть не могу ограничения, — Егор медленно кладёт руки на пояс своих штанов, пальцами цепляясь за пуговицу. — И раз уж ты превратила моё бельё в орудие пыток, я решил, что оно мне больше не нужно.

Мои глаза расширяются.

— Ты что делаешь? — выдыхаю. Жар приливает к лицу с такой силой, что на нём можно жарить яичницу.

— Избавляюсь от лишнего, Полякова. Ведь ты же сама хотела, чтобы я отбросил свои мажорские замашки, верно? Считай это актом доброй воли. Лучше я буду ходить совсем без белья, чем позволю тебе издеваться над моим достоинством с помощью крахмала.