Книга Безбашенный, страница 38 – Кира Сорока

Зависаю, вперив охеревший взгляд в её прекрасное лицо.

Она сирота?

Бл*ть! А у тебя, Дан, походу, мозгов не хватило... Это же очевидно, как дважды два. Она ведь живёт одна в какой-то убогой квартире. И ничего не говорила про родителей.

Но и ты не говорил о своих! И она вполне могла снимать эту квартиру. Потому что, например, неместная. И приехала сюда поступать.

Лиза напряжённо ждёт, пока я треплюсь сам с собой, а потом нервно усмехается и говорит извиняющимся тоном:

— Или эта тема для тебя запретная?

— Нет... Не запретная, — мямлю, пытаясь подобрать слова.

Эта блонди вновь и вновь укладывает меня на лопатки, вашу мать!

Я не говорю с тёлочками о детском доме. Они знают меня как Аверьянова Даниила — сына богатеньких пенсионеров, сколотивших своё состояние на удачных инвестициях и стартапах, в которые никто не верил в эпоху нулевых. А ещё у Аверьяновых имеется своя юрфирма, работающая, как отлаженный механизм. После универа я могу возглавить её. Но и об этом я с тёлками не успеваю поговорить. Мы слишком быстро оказываемся в горизонтальном положении.

А с Лизой всё иначе. И как-то всё чертовски сложно.

Нам приносят напитки и хот-доги, что становится некоторой передышкой для меня. Лиза пробует коктейль, втягивая его через трубочку.

— Очень вкусно. Спасибо.

— А хот-дог — дерьмо, — морщусь я, откусив немного. — Не ешь это, позже мы заедем куда-нибудь ещё.

— Я всё же рискну, — с вызовом отвечает Лиза и начинает есть.

И, похоже, её вполне устраивает вкус хот-дога. Поигрывая бровями, она тщательно жуёт и запивает коктейлем.

Смачиваю горло, хлебнув колы. Наконец, беру себя в руки.

— Я жил в детском доме номер восемьдесят три. Меня усыновили в семь лет. Я почти никого не помню из детского дома.

— В восемьдесят третьем? — шокированно распахивает глаза Лиза. — Я тоже оттуда.

Да пи*дец!

Мне не нравится этот поворот событий. Но я пока не понимаю, почему.

— Моей воспитательницей была Тамара Павловна. Не помнишь такую?

Может быть, и помню... Но я заставил себя всё забыть, когда попал в приёмную семью. Зачем мне эти грёбаные воспоминания?

Пожимаю плечами.

— Мне нечего тебе сказать, Лиза. Я не помню, как звали моего воспитателя.

— Эх... жаль. Но это так странно... Вот я хорошо помню себя в семь лет.

— А меня помнишь?

Лиза задумчиво вглядывается в моё лицо.

— Нет, не помню.

— Вот видишь. Значит, мы не пересекались раньше.

— Ну да.

Опустив взгляд, пьёт свой коктейль. Потом доедает хот-дог.

Что-то мы ушли куда-то совсем не туда. Лиза стала серьёзной и немного отстранённой. А я загнался, узнав, что она детдомовская.

— Я всё. Было вкусно. Спасибо.

Она отряхивает руки от крошек и салфеткой вытирает губы.

— Тогда пойдём, — решительно поднимаюсь.

Мы направляемся к колесу обозрения, но я больше не держу Лизу за руку, потому что она прижимает свою огромную мягкую игрушку обеими руками к груди. Использует его как щит от меня. Но и без этого щита между нами вдруг выросла стена. И, похоже, по моей вине.

— Высоты я тоже не боюсь, — с улыбкой сообщает Лиза, когда садимся в кабинку.

— Теперь я вижу, что ты ничего не боишься, — отвечаю, не глядя на неё.

Кабинка медленно поднимается. Лиза устраивает игрушку на соседнем кресле и внезапно касается моей руки.

— Ты прости, если я задела какую-то больную тему, Дан.