Книга Гнилое яблоко, страница 94 – Литтмегалина

— Отум? – позвал я недоверчиво.

Его рука высунулась из листьев, схватила меня за джинсы, рванула, и, прежде чем я успел хоть что-нибудь сделать, я рухнул на него.

— Я понял! – проорал Отум мне в лицо (я заметил кровь у него во рту). – Я понял, маленький сучонок, понял!

Я пытался вырваться, но мы были спутаны и неразделимы, как куча тряпья. Я едва соображал, где чьи ноги.

— Чего ты понял?

— Я понял, как нам спастись! Так что давай, пинай меня, разбей мою гребаную морду, если хочешь!

— Да что ты понял?..

Он улыбался. По подбородку у него текла кровь. Я чувствовал, как поднимается и опускается его грудь в жадном дыхании.

— Понял, как ты смог остановить меня.

Я молча рассматривал его лицо. Его, Отума, лицо. В этом было что-то совершенно упоительное. Мне хотелось слизывать кровь с его щек.

— Все придумано до нас. Кто-то нападает, кто-то защищается. Ты оказываешься здесь – и становишься частью застрявшей во времени, постоянной повторяющейся истории. Следуешь доставшейся роли до полного отупения, пока не забудешь самого себя… Кажется, на меня это начало действовать еще на подходе к Долине… я был так зол… В тот раз, когда я приставил нож к твоей шее, я действительно чуть не прирезал тебя. Мне хотелось располосовать твое горло от уха до уха. Я помню усилие, с которым я заставил себя положить нож. Если бы я…

— Я бы не позволил, – возразил я ровно.

— Да, – легко согласился Отум, – ты бы не позволил. Убить тебя… вот стрем… это последнее, что мне хочется с тобой сделать. Какая дыра в голове, боооги… Последнее воспоминание, что осталось в башке: я спустился в подпол. До конца жизни теперь буду пытаться вспомнить, что делал, когда у меня лампочку отрубило…

Я поднес правую руку к лицу Отума, демонстрируя ему обвязанную обрывками футболки ладонь.

— Похоже, лучше не вспоминать, – протянул Отум. – Потом расскажешь… когда захочешь меня почморить. Короче, коротнуло меня конкретно. Но когда ты…

Он осекся. Когда пауза затянулась, я спросил:

— Да что я сделал-то?

— Выбил меня из роли хищника в роль жертвы. И где-то на границе между ролями… в тот момент, когда я был уже не то, но еще и не другое… я очнулся, – запрокинув голову, Отум потер лоб рукой. – Теперь понятно, что случилось с парочкой наших шоколадок. Они так вжились в пьесу, что прирезали друг друга по-настоящему. Хватит с меня этого ебаного спектакля. Пора валить отсюда.

Я поднялся, хотя меня так трясло, что я едва не рухнул сразу же обратно на Отума. Протянул ему руку. Было что-то невероятно приятное в том, чтобы обхватить его пальцы и не ждать, что вот сейчас они, сжавшись в кулак, врежутся мне в лицо. «Мы вместе, – мое сердце судорожно билось, – снова вместе». Я только сейчас понял, каким ужасным было для меня одиночество Долины.

Отум потолкал языком и выплюнул зуб. Белый маленький костяной кусочек, раньше бывший его частью, исчез в забрызганной кровью траве. У меня в животе все сжалось. Отум проследил за моим взглядом.

— Ерунда, – только и сказал он. – Это самое меньшее из того, чем я готов пожертвовать ради того, чтобы выбраться из этой задницы, – он вытянул пальцы, рассматривая, и ругнулся: – Блядь, я ноготь сломал.

Вид у него стал действительно огорченный. Я фыркнул, потом еще раз, и вдруг заржал как баран. Мне вовсе не было весело, но после того, как я рассмеялся, стало. Отум посмотрел на меня, и его разбитые губы задергались.