Книга Синие цветы I: Анна, страница 310 – Литтмегалина

Дело было закрыто менее чем за неделю. Я потребовал возобновления. Прибег к последнему аргументу: «Она слышала голоса. Говорила, что в доме творится нечто подозрительное». «Вот видите, – получил я ответ. – Вы утверждаете, что она не могла этого сделать. Но люди с расстройствами психики часто ведут себя непредсказуемо». Я ударил по столу кулаком и закричал: «Она не была психом! Она была химиком-теоретиком!» Меня начало трясти.

Следователь положил ладонь мне на плечо. «Слушай, – сказал он тихо, и в его голосе впервые проступило что-то человеческое, – тебе лучше успокоиться. Посторонних в доме не было. Ты ничего не докажешь. Но, продолжая ворошить это дело, можешь так его развернуть, что сам окажешься виноватым».

Я посмотрел ему прямо в глаза, заметил, как сужаются его зрачки. Он знал, о чем говорил.

Я выставил дом на продажу – не скрывая причин, заставивших меня отказаться от него. Ровеннцы народ суеверный, и я не ожидал, что покупатель найдется скоро. Я был поражен, когда на следующий день какая-то провинциальная дамочка выразила свою заинтересованность. Хотел бы я взглянуть на сумасшедшую, что покупает дом так необдуманно, но она только прислала своего поверенного со всеми бумагами.

Я переехал в маленькую торикинскую квартирку. Дочь вернулась от бабушки, и, к счастью, ни о чем не спрашивала. Я подозревал, что, хотя в тот вечер ее нашли на кровати будто бы спящей, на самом деле она слышала или даже видела произошедшее. Нас все жалели. Соседки приносили пироги, которые мы складировали в морозильник и выбрасывали, когда в отсеке заканчивалось место. Мы ничего не ели, кроме овощей и орехов. Не могли заставить себя войти в кухню. И единодушно возненавидели мясо, его запах, цвет. Особенно говядину. Поразительное сходство. Если мне случалось пройти мимо мясного ряда, я отчетливо видел младенцев, разложенных на прилавках.

Тем не менее жизнь шла своим чередом. Я вернулся на работу, Мирелль начала ходить в школу.

В какой-то момент, взглянув на Мирелль, я заметил, как она повзрослела. Ее начали привлекать серьезные книги. Особенно ей полюбилась «Птичья комната». Они должны были проходить эту книгу в школе, но в старших классах. «Как ты можешь читать это уныние? – спросил я. – Там же половина персонажей умирает, а остальные сидят, ждут и надеются на лучшее. Этого хватает в жизни». Мирелль пожала плечами. И тогда я вдруг сказал: «Это было убийство. Они все сговорились и молчат. Это какой-то заговор. Я разберусь с этим». Мирелль не отреагировала, только раскрыла глаза шире. Я прикрыл рот ладонью. Мне не следовало обнажать мои мысли. Но они копошились в моей голове, как тараканы в темном углу. Днем и ночью мне не было покоя. До того, как проговориться дочери, я обсудил свои подозрения с несколькими приятелями на работе. Выслушав, мне мягко намекнули, что я нуждаюсь в помощи. Но я считал, что это они нуждаются в помощи. Их мозги были промыты дочиста. Кем промыты? Этими.

Я отчетливо чувствовал слежку. Иногда я шел по улице, и вдруг мой затылок начинало жечь. Я оглядывался, но у прохожих позади меня был самый незаинтересованный вид. За год со смерти жены я потерял четверть своего веса и продолжал худеть. В институте мне предложили длительный оплачиваемый отпуск. Я согласился – мне требовалось больше свободного времени. Я все чаще вспоминал о своей удачной сделке и задавался вопросами о таинственной покупательнице. Кто она? Эксцентричная старушка с пластиковыми цветами на шляпке? Пытаясь представить ее себе, я видел только посеребренный туманом мрак, как будто старушки и вовсе не существовало. Я решил разыскать ее.